Гость из бездны (Рисунки А. Говорковского)

Она не могла противиться умоляющему выражению лица Волгина. Он хочет услышать всё от неё. Пусть так и будет!
Она была не в силах встать и уйти. Пусть Люций будет недоволен, пусть! Ей было приятно находиться с Дмитрием наедине в комнате, освещённой Луной, — старой Луной, такой же, как в былое время, — быть с человеком, близким ей больше, чем все остальные люди на Земле, со своим современником.
  
«Он не знает ещё, — думала она, — что только мы двое и остались на Земле. Совсем одни».
Говорить ему об этом Люций запретил.
— Ты хорошо себя чувствуешь?
— Прекрасно. Не бойся ничего. Рассказывай!
Она рассказала обо всём. Как был доставлен на Марс рабочий корабль «И-76», как были найдены на нём бесчувственные тела трёх членов экипажа и самого Волгина. (О том, что он один остался жив, было решено не говорить, пока Волгин окончательно не оправится.) Она рассказала, как его доставили на остров Кипр, положили в павильоне, как мучились все, беспокоясь о его судьбе, как прилетели потом фаэтонские учёные…
— Всё произошло так, как они сказали. Месяц назад ты очнулся от летаргии, и тебя перенесли из павильона сюда. Со дня на день ожидали окончательного пробуждения. Я очень рада, что это случилось в моё дежурство, — закончила Мельникова.
Итак, он снова был почти мёртв. Опять возвращён к жизни силой науки. Что за необычайная судьба!
— Наверное, дежурят и Мэри, и Ксения? — спросил Волгин.
— Мэри да, а Ксении здесь нет. Она в Ленинграде. Не знаю, что побудило меня зайти к тебе в неурочный час, — сказала Мельникова, желая переменить разговор. — Но мне вдруг послышалось…
— Ты не ошиблась, — сказал Волгин. — Я вставал и подходил к окну. Но, Мария, постой. Ты сказала, что прошло четыре года. Ты уверена?
— Как я могу быть неуверенной в этом. Мы все считали дни.
— Который час?
— Около пяти утра. Скоро взойдёт солнце.
— Тогда я уже проснулся, — засмеялся Волгин. — Ты только что узнала об этом и идёшь звать Люция.
Через несколько минут комната наполнилась людьми. Прибежали Люций, Ио, Владилен, Мэри и ещё другие, которых Волгин не знал. Пришёл Иэйа, маленький, хрупкий, с мощным лбом над громадными глазами, очень пожилой, если не старый. Никого из космонавтов с «Ленина» не было.
Это удивило Волгина.
«Выходит, — подумал он, — что я их совсем не интересую, если сейчас, когда вся Земля, наверное, знает, что я должен вот-вот проснуться, никто из них не счёл нужным прилететь на Кипр. Даже Виктора нет».
Пока Ио и фаэтонец осматривали Волгина, он не спускал глаз с Мэри. Она в чём-то изменилась, но нисколько не постарела, как Мельникова. Четыре года не повлияли на свежесть её лица.
«Конечно, она моложе Марии, но не надо забывать, что современные люди выглядят совсем молодыми и в пятьдесят лет. Что для них какие-то четыре года? То же, что в наше время несколько месяцев».
Волгин почувствовал горечь от этой мысли. Он и Мария состарятся, одряхлеют, а вот она — Мэри будет всё такой же молодой и здоровой. И остальные будут такими же.
Мельникова показалась ему ещё ближе, ещё дороже. Она не покинула его, как остальные её товарищи, она осталась с ним. И они вместе проживут всю оставшуюся им жизнь.
Владилен заметил пристальный взгляд Волгина, устремлённый на Мэри. С проницательностью людей этой эпохи он понял мысли своего друга. Надо отвлечь его от сравнений.
— Ты удивлён переменой в Мэри, — сказал он. — Она объясняется просто. Мэри — мать. У неё родился сын. Он назван, в твою честь, Дмитрием.
Спрашивать, кто отец ребёнка, было незачем. Волгин протянул руку Владилену:
— Поздравляю вас обоих. А где он, мой тёзка?
— В доме Мунция, с Эрой. Она закончила свою работу в истребительном отряде и вернулась на Землю. Правда, на время. И пожелала повозиться с внуком.
— Не буду спрашивать, — сказал Волгин, — здоров ли маленький Дмитрий. С ним, конечно, всё в порядке?
— Я видела его вчера днём, — сказала Мэри. — И первое, что он спросил у меня, — о тебе. Это у него уже вошло в привычку.
Почему-то её слова удивили Волгина. Ему представлялось, что сын Мэри ещё грудной ребёнок.
— Сколько ему?
— Скоро будет два года.
Да, пока он лежал здесь, жизнь не останавливалась!
Взгляд Волгина встретился с глазами Мельниковой. Ему показалось, что её лицо грустно. И внезапно он понял, в чём причина этой грусти.
Люди живут вокруг полной жизнью, всё им доступно, все радости жизни, всё счастье открыто для них… А они, люди прошлого времени? Могут ли они наслаждаться жизнью вполне? Нет! Не могут! Мария думает о детях. У неё никогда не будет детей. Нельзя обрекать живое существо на жизнь неполноценного человека. Это было бы чудовищной жестокостью!
— Ты здоров, Дмитрий, — сказал Ио. — Поздравляю тебя.
— Не с чем, — вырвалось у Волгина.
Люций, говоривший с кем-то в глубине комнаты, повернул голову, посмотрел на Волгина и вдруг побледнел.
  
2
 
— Итак, они улетели?
— Да, три года тому назад. Ксения очень не хотела снова покидать Землю. Но Виктор умер…
— Умер? Как, отчего? Неужели его не могли спасти?
— Он не захотел, чтобы его спасли, — сказала Мельникова. — Нет не думай, это не самоубийство. Он заболел. Я думаю, что причиной этой болезни была возрастающая тоска…
— Понимаю, — прошептал Волгин.
— Ему предложили длительный сон, но Виктор отказался. Он не позволил лечить себя никому, кроме меня и Фёдора. А мы, что мы могли сделать? Медицина двадцать первого века не знала средств от подобных болезней. Обмануть его? Мы не решились на это. Он знал, что мы этого не сделаем. И понимал, что не сможем вылечить его. Он умер добровольно.
— Это то же, что самоубийство.
— Не совсем. Он говорил: «Я не хочу жить, но если меня вылечит моя медицина, буду жить». Это было очень эгоистично с его стороны. Я и Фёдор чувствовали себя убийцами.
— Удивляюсь вашей сговорчивости. Я обратился бы к современным врачам.
— Ты бы не сделал этого. Признаюсь тебе, я говорила с Люцием. Он ответил…
— Знаю, — перебил Волгин, — Что-нибудь о свободной воле каждого человека.
— Они смотрят на такие вещи иначе, чем смотрели мы. И их нельзя упрекать за это.
— Я их не упрекаю. Итак, Виктор умер, и Ксения…
— Она была вынуждена лететь со всеми. Ведь на нашем космолёте Ксения была вторым штурманом. Только она и Виктор знали, как найти Грёзу. Современным астрономам эта планета всё ещё неизвестна. Конечно, можно было объяснить, но Второв настаивал, и Ксения в конце концов согласилась.
— Они улетели на «Ленине»?
— Да, так назвали корабль. Только с нашим он не имеет ничего общего. Я было удивилась — откуда ты это знаешь, но потом вспомнила, что нам рассказывал об этой экспедиции Владилен, когда мы летели на Марс.
— Когда они должны вернуться?
Мельникова опустила глаза:
— На Земле пройдёт больше тысячи лет.
— Опять путешествие в будущее.
«Измена» друзей обидела Волгина. Они даже не оставили ему писем, только несколько строчек от Ксении, кончившихся неуместными словами «до свидания».
— А почему ты не улетела, Мария? — спросил Волгин.
— Дима, ты ошибаешься, — сказала Мельникова, уклоняясь от прямого ответа на его вопрос, — через два года на Грёзу отправляется вторая экспедиция. Они были уверены, что мы с тобой прилетим к ним. Они просили передать, что будут с нетерпением ожидать тебя. Ведь они не ошиблись, правда? Что тебе делать на Земле?
Волгин заметил её манёвр, но вторично задать тот же вопрос он не решился.
— Я до сих пор не знаю, что же такое ваша Грёза, — сказал он, притворяясь заинтересованным её словами. Про себя он сразу решил, что не полетит никуда. — Расскажи о ней. Надо же мне знать, куда меня приглашают.
— Грёза — это планета звезды 61 созвездия Лебедя. Астрономы равно подозревали, что у этой звезды есть планетная система. Одна из целей нашей экспедиции как раз в том и состояла, чтобы проверить это предположение. Правда, Грёзу мы нашли почти случайно. До этого мы обнаружили две необитаемые планеты. Но мы искали такую, где могла развиться жизнь, подобная земной. И вот нашли. Разумные существа оказались похожими на нас, но только похожими, не больше. Они такие же по общим очертаниям тела. Цивилизация у них на довольно высоком уровне, примерно как у нас в девятнадцатом веке христианской эры, как теперь говорят. Они не знают ещё электричества, радио, самолётов. Конечно, всё это было тогда. С тех пор у них прошло уже несколько веков. Всё могло измениться.