Гость из бездны (Рисунки А. Говорковского)

Он не дожил до реактивных самолётов, но если бы и рассказал о них, то это мало помогло бы. Мельникова, говорившая о двухчасовом пути на шариковых электроэкспрессах, идущих по желобовой дороге, имела не больший успех, чем Волгин. Дети привыкли к мысли, что достаточно нескольких минут, чтобы перелететь в Москву на арелете.
От транспорта перешли к бытовым условиям жизни. И тут стало ещё труднее. Слушателей интересовало всё: устройство жилища, питание, развлечения, а в особенности ученье в школах и домашняя жизнь. И почти каждый ответ вызывал недоумение и множество новых вопросов. Волгин подумал, что говорить со взрослыми гораздо легче, они не расспрашивали так подробно.
  
Всё приходилось объяснять до конца, дети не удовлетворялись полуответами. Стоило Мельниковой, говоря о школе, упомянуть о географии, как тотчас же её спросили:
— Сколько же времени занимали уроки географии? Ведь вы сами рассказывали о медленности вашего транспорта.
— При чём здесь транспорт? — удивилась Мария Александровна, но затем поняла, в чём дело. — В наше время географию Земли изучали по картам и книгам.
Многие не удержались, и в аудитории снова послышался смех.
— А разве вы сами, — перешла в наступление Мельникова, — изучаете астрономию практически?
— То астрономия, — сказал кто-то, — а то наша же планета.
— Мы не могли иллюстрировать уроки географии поездками по Земле. Кроме того, что это заняло бы слишком много времени, существовали границы между государствами, и через них трудно было переходить.
Снова недоумение — и дополнительный рассказ о границах.
Чем дальше шла беседа, тем больше чувствовали Второв, Мельникова и Волгин, что своими рассказами они лишь ухудшают впечатление. Читая о двадцатом и двадцать первом веках, дополняя книгу воображением, дети, несомненно, получали иное представление о прошлом. Не желая того, можно сказать, против своей воли, живые представители былых времён срывали романтическую дымку, всегда вуалирующую прошедшее, затемняющую подробности, чуждые потомкам. История сохраняет только выдающиеся события, и каждое поколение воспринимает их со своей точки зрения, забывая о деталях.
Заметив, что Электра начинает проявлять признаки беспокойства, Волгин понял, что необходимо рассеять невыгодное впечатление, вызванное рассказами Мельниковой.
— Вы увлеклись, Мария! — сказал он по-русски. И продолжал на другом языке, обращаясь ко всем: — Дети! Уже поздно, и мы устали. Вы, конечно, тоже. Пора кончить наш разговор. Я хочу, в заключение, рассказать вам о том, что происходило после войны, в которой я участвовал. Хотите послушать?
Одобрительный гул голосов послужил ответом.
— Мария говорила вам о втором веке коммунистической эры. Я вернусь на целый век назад. Ведь я родился почти на сто лет раньше Марии, — добавил Волгин. — Война принесла огромное разорение Советскому Союзу. Сотни городов, тысячи населённых пунктов были разрушены…
Он нарисовал слушателям жуткую картину опустошений, причинённых войной.
— Перед нами встала задача — залечить раны, восстановить разрушенное, на месте развалин отстроить новое, лучшее, чем было прежде, и всё это проделать как можно скорее…
С красноречием, которого он сам не ожидал от себя, Волгин говорил о самоотверженном труде народа, о жизни, со сказочной быстротой возникшей из пепла, о всеобщем стремлении в кратчайший срок достигнуть самого высокого на Земле уровня жизни.
Чутьё подсказало ему верную мысль. То, что он говорил, заставило этих детей, с молоком матери впитавших в себя величайшее уважение к человеческому труду, сразу забыть обо всём, что им рассказывали. Его слушали с горящими глазами, возбуждёнными лицами, слушали, затаив дыхание. Всё это было им понятно, дорого.
Электра улыбалась. Это как раз то, что нужно детям. Теперь всё будет в порядке, только бы дети снова не повернули разговор.
Когда Волгин закончил, долгое молчание лучше всего говорило о произведённом им впечатлении.
Электра встала и в тёплых словах поблагодарила за беседу.
— Если захотите посетить нас ещё раз, мы будем рады.
— Вряд ли, — прошептал Второв.
Дети наперерыв предлагали доставить их домой на арелете, но гости отказались.
— Мы хотим пройтись по городу, — сказал Волгин.
— Проводить вас?
— Нет, не надо. Мы дойдём сами.
Было уже девять часов вечера. Над городом собирались тучи, станции погоды, видимо, наметили на ночь дождь. На тёмном небе отчётливо вырисовывались арки мостов и линии спиральных дорог, светившиеся в темноте. Виднелись многочисленные арелеты. Людей было значительно больше, чем днём.
Нигде не было ни одного фонаря, но улицы заливал яркий свет. Его испускали стены домов, линии движущихся тротуаров, маршрутные арелеты, попадавшиеся теперь гораздо чаще. Казалось, что сам воздух немного светится, а может быть, это так и было.
Волгин со своими спутниками пошли по внешней, неподвижной, полосе тротуара, где людей было меньше. Они видели вдали верхнюю часть памятника Борису Мельникову, и это указало им направление. Статуя, выглядевшая днём гранитной, теперь казалась огненной, точно была сделана из стекла и внутри наполнена оранжевым светом.
— Как хорошо, что вам пришло в голову заговорить о труде, — сказала Мельникова. — Это произвело огромное впечатление. Вы были правы, я увлеклась и забыла, с кем говорю. Но ведь всё, что я рассказывала, мне так дорого…
— Такие беседы, — сказал Второв, — и особенно с детьми, нельзя проводить без самой тщательной предварительной подготовки. Мы сами во всём виноваты. Это должно послужить нам уроком на будущее. И не думайте, что слова Дмитрия исправили дело. Они всё запомнили, у них чудесная память.
— Не страшно! — засмеялся Волгин. — Узнав, как жили люди прежде, они больше оценят то, что их окружает теперь. Помните, как они удивлялись, что мы изучали географию без экскурсий по Земле, а историю без хроникальных фильмов. Их представления и понятия иные, чем были у нас. Им кажется совсем простым в любой момент отправиться в любой конец земного шара. Кругосветное путешествие для них мероприятие кратковременное. А современное кино — это живая жизнь, я видел его много раз в доме Мунция.
— Да, — задумчиво сказала Мельникова, — они другие, чем были мы. И как они все красивы! Совсем другая порода людей.
— Условия жизни, — заметил Второв, — из поколения в поколение меняют облик человека. Чрезмерный физический труд не способствовал красоте. А как выглядят теперь представители чёрной и жёлтой расы? — обратился он к Волгину.
— Не знаю, я их не встречал ещё. Условия жизни везде одинаковы. Вспомните Космоград.
— Ну это не пример. Космоград как раз исключение.
Волгин вспомнил обещание Люция рассказать о Космограде.
— А вы знаете, почему этот город не обычный?
— Знаю. Мне объяснили это, когда я спросил. Космоград построен для фаэтонцев, по типу их городов. Ожидали, что они будут часто прилетать на Землю.
— Я всё вспоминаю их имена, — неожиданно сказала Мельникова. — Я говорю о детях. Назвать девочку Феей, как это поэтично! А другие — Диана, Нея. И наряду с этим — Елена, Мария, Мэри, Джульетта. Даже имя Электра звучит странно, но красиво. И у мальчиков так. Я не могу забыть Фею. Чудесный ребёнок! Я сама была такая, — просто прибавила Мельникова, — независимая, гордая.
— У них не гордость, — возразил Второв, — а другое. Скорее, уважение к самим себе. А заметили вы, что иногда женские имена носят мужчины? Например, одного мальчика звали Нелли, а другого Ио.
— Разве Ио женское имя? — спросил Волгин, вспомнив своего врача.
— Конечно. В греческой мифологии Ио — возлюбленная бога Зевса, которую преследовала жена Зевса, богиня Гера. Галилей назвал трёх спутников Юпитера женскими именами — Ио, Европа, Каллисто.
— То, что у них мужчины могут носить женское имя, а женщины мужское — вспомните девочку по имени Джерри — отчасти объясняет, почему они не могли понять, что мы употребляли только отчество, — сказала Мельникова.