Чудно узорочье твое (СИ)

Словом, все ничего, живи среди добрых к тебе людей, а только перегорело внутри, одно пепелище осталось, пусто да тоскливо, хоть вой, и лишь у каменной стены становилось легче. Вот так дотронешься рукой, камень за день солнцем напитался, теплый, ласковый, сквозь ладони радость бытия возвращает, а птахи резные да китоврасы, да сирены дивные — сказы свои бают, шепчут — работай и унывать не смей, нешто можно среди такого чуда дивного унывать?
Зорька приторочила ветошь к поясу, поддела подол, чтобы ловчее карабкаться по лесам наверх, перехватила рукоять кадки и замерла у деревянной ступени. Под лесами прямо на траве, прислонившись спиной к своему храму сидел князь Святослав. Один, погруженный в себя. Зорька растерялась, что дальше, поклониться и карабкаться наверх или тихо отойти, чтоб не мешаться?
— Дай тряпицу, — поднялся князь. — Тоже хочу потрудиться.
Зорька омочила ветошь в кадке и протянула Святославу. Он забрал и тряпку, и кадку, влез на леса и принялся тереть цветочный узор. Зорька следила за его размашистыми неуклюжими движениями.
— А я тебя помню. Ты Немко Булгарину еду носила, верно? — бросил он ей. — Скучаешь?
В горле застрял комок.
— Д-да, — призналась она.
— Я тоже скучал… крепко скучал, а теперь еще хуже. Я ведь был в Суздале… там, где Суздаль прежде был. Все выгорело, хуже, чем здесь. И монастыря ее больше нет. Искал тело, долго искал, не нашел. В каждой ее видел, — голос дрогнул. — Как теперь молиться, за упокой? А вдруг жива? И главное — не ведаю, что лучше было бы, чтоб жива али мертва была. Надобно поганым на поклон ехать, смиряться, нет у нас рати больше. Так, может, сумею чего прознать, — князь говорил не Зорьке, себе растолковывал, а рука терла и терла каменный узор. — Димитрия своего я к братаничу отправил, в Новгороде сидит, ему пока не буду ничего сказывать. Как терем поставлю, так за ним пошлю.
Святослав снова окунул ветошь в кадку, выжал, стал отмывать святой лик.
— Я вот брата Константина жалел, не дружны мы были, а все ж жалел, как преставился — молодой почил, во славе на престоле володимерьском хворь одолела. А теперь он сидит там, — Святослав указал на небо, — да меня самого, грешного, жалеет. И так бывает. Заболтал тебя? — наклонился он вниз, подмигивая.
— Так не рухнул Георгий, стоит, и граду стоять, — неуверенно проговорила Зорька.
— Никогда мой град уж не будет прежним, мне ли то не понимать.
И больше они не говорили. Князь до темноты тер и тер стены своего детища, пока сумрак окончательно не окутал все вокруг. Зорька терпеливо стояла внизу.
— Благодарствую, — вернул ей тряпку Святослав.
— Тебе, светлый князь, благодарность, — низко поклонилась Зорька.
— Завтра пришлю тебе подмогу, негоже храму в небрежении стоять.
Он снова поднял голову наверх, туда, где не было купола с крестом, а на небе загорались первые звезды.
Внутри храма внезапно послышалась какая-то возня и куриное кудахтанье. Князь с Зорькой переглянулись. Из черноты дверного проема вышел юродивый Мефодий, в одной руке он нес за лапы трепыхавшегося петуха, в другом сплетенную из лозы клетку с курочкой. В той же драной рубахе, латанных — перелатанных портах, босой, раньше нищий с паперти резко выделялся среди нарядного Юрьева, а теперь, вроде как, и град Мефодию под стать, смиренный да убогий.
— Ворота чего не притворяете? — ворчливо проговорил старик. — Вишь, чего наловил, на ночлег в алтаре укладывались.
— Дедушка, ты живой! — кинулась к нему Зорька на шею, обнимая.
— Тише, тише, петуха уроню, — напустил на себя суровость Мефодий. — Сейчас его к курочке запустим, — отворил он клетку, запихивая туда недовольную птицу.
— Да где ж ты был? — не обращая внимание на ворчание старика, принялась ворковать вокруг него Зорька.
— Здесь и был, где ж мне еще быть, — неопределенно отозвался Мефодий. — Ворота верни, — приказал он князю, что своему челядину.
— Верну, — кивнул Святослав.
Мефодий поставил клетку на землю и вплотную подошел к князю, сквозь сумрак вглядываясь в подернутые тоской очи.
 
— Зря себя винишь, твоей вины нет, — выдал старец.
— Да как же нет⁈ — вдруг с неожиданной яростью прокричал Святослав, отчего Зорька вздрогнула, отшатываясь. — Я живой, а их уж нет! Брата Георгия нет, и главу не нашли, так без главы и лежит. Василько, братанича моего, нет, такое про кончину его сказывают, что кровь закипает. Ее нет, лады моей, а я вот живой! Надо было с ними лечь, в сечи сгинуть, а я своих увел… Уж было видно, что не одолеть, врасплох застали, и дозоры расставить не успели, а я хотел людей своих спасти, отступили с боем и лесом утекли. А ежели бы не отступил, может, к Георгию бы пробился, спас. Он же мне вместо отца был. Тошно, мочи нет, кругом виноват, — Святослав закрыл лицо руками.
— Сказано тебе — вины нет, — настойчиво проговорил дед. — Остался жив, стало быть, для чего-то тут надобен.
— Восемь братьев нас было у отца, а все ж ближе Георгия с Ярославом у меня не было. Как Константин на них пошел, я ж сопливым отроком совсем был, а на их сторону встал, не задумываясь, а, может, надобно было в стороне остаться, кровь христианскую не лить. Вот ведь судьба злодейка — как против брата встать, так дружно вместе пошли, а как против ворогов поганых, так собраться никак не смогли. Ярослав так и не пришел на подмогу. Как думаешь, старче, отчего он не пришел? Не успел? Новгородцы запротивились?
— Мне то не ведомо, — сухо проговорил Мефодий.
— А я никогда рать не любил, а всю жизнь мечом приходится махать. Пойду я, вдовицу вон испугал, — Святослав указал на притихшую Зорьку.
— Не как на рати крепкого, а как мастера зело искусного тебя и запомнят. Иди с миром, сын мой, — перекрестил его Мефодий.
Князь растворился в наступающей ночи, Зорька с Мефодием остались стоять на Соборной площади.
— Дедушка, пойдем, покормлю тебя.
— Сытый я. На-ка вот, тебе подарочек, — протянул он клетку.
— Я не могу взять, то нынче больно дорогой подарок, — запротивилась Зорька.
— Гляди-ка, я для нее полдня за ними гонялся, а она брать не желает, — всплеснул Мефодий руками.
— Благодарствую, — поспешно забрала клетку Зорька, понимая, что упираться бесполезно. — Дедушка, а отчего ты из монастыря ушел, ты ж из иноков, ученый, а иноческих одежд не носишь?
— Да здесь нужнее пока. Ступай домой, вон тебя уж ищут, — указал он на белое пятно, выплывающее из темноты.
— А где ты живешь?
— Да там же, у торга.
Зорька, простившись, подхватила клетку и пошла навстречу белому пятну, которое в свете выплывшей из-за леса луны обернулось Нежкой.
— И где ж ты бродишь? Уж сердце все оборвала, тебя ожидая, — начала причитать Нежка. — Уж думала, что с тобой чего случилось, экая темень на дворе, а времена-то какие, лихие.
— А мне вот старец Мефодий курочку да петушка подарил. Даст Бог, с яйцами будем, цыплятки пойдут, — подняла высоко клетку Зорька.
— А днем то подарить нельзя было? — не оценила щедрого подарка Нежка.
Они пошли обратно к боярскому подполу, обустроенному семейством под временное жилище.
— Не ходи больше вечерами мыть, лучше по утру, по утру все ж светлее. Обещаешь? — придвинулась к подруге Нежка.
— Хорошо, — легко согласилась Зорька. — Утром, так утром.
[1] Удатный — удачливый.
  
Глава XL
 
Шел мой милый бережком
 
Утренний туман таял над сонным лугом. Сквозь белую пелену все четче проступали — синева дальнего леса, уцепившиеся за края оврагов шапки кустарника, густая поросль остролистого камыша, и только над Колокшей плотное, что кисель, облако не давало разглядеть темную воду.
Зорька сладко зевнула, достала из-за пояса тряпицу, окунула в кадку, отжала и начала тереть там, где вчера в потемках не углядел светлейший князь. Дошла до каменного пророка Даниила, бережно отерла статную фигуру, каждую складочку, осторожно коснулась пальцами тесанной щеки.