Красная волчица
И это чрезвычайно опасно.
Эйфория руководства достигла пика к Рождеству, когда Бенгтзон взяла интервью у убийцы члена олимпийского комитета. В интервью были приведены потрясающие сведения. Шюман читал текст — то была подлинная сенсация. Проблема заключалась в том, что Анника-великомученица запретила публиковать интервью.
— Это было бы как раз то, чего хочет дьявол, — сказала она. — Так как интервью брала я, то имею право сказать нет.
Тогда она выиграла. Она пообещала, что если ее начнут притеснять, то всем наступит на горло. Чтобы она не утратила своего права на непогрешимость, он решил не искушать ее похвалами за прошлые заслуги и оставил все как есть.
Она не глупа, думал Андерс Шюман, и извлечет урок из неприятности.
Он встал и вернулся к столу.
Ну хорошо. Это обернется увеличением страхового пакета.
* * *
Солнечный закат окрасил салон самолета в огненно-красные тона, хотя часы показывали всего лишь два пополудни. Анника попыталась удобно втиснуться в щель сиденья, но тщетно. Толстый мужчина, сидевший рядом, все время толкал ее локтем в ребро, сопя переворачивая очередную страницу «Норландстиднинген».
Она закрыла глаза и замкнулась в себе, стараясь отвлечься от окружающего. От колыхания занавесок в проходе, от сообщений капитана о температуре за бортом и о погоде в Лулео. Пусть самолет летит со скоростью тысяча километров в час, она будет думать об удобстве облегающей тело одежды. Настроение было подавленным и злобным. Свистящий шум стал жутко раздражать. Проход между креслами казался бесконечным, тесное пространство давило на психику, мешало дышать. Перспектива нарушилась настолько, что Анника потеряла способность оценивать расстояния до ближайших предметов. Она всегда набивала синяки, оказываясь среди разных предметов. Постоянно натыкалась на мебель, стены, стоящие у обочины машины и спотыкалась о бордюры тротуаров. Казалось, все вокруг облито кислотой. Окружающие же с успехом пользовались даром, недоступным Аннике.
Но это было не опасно, она знала, что надо просто подождать немного и все вернется на круги своя, звуки станут осмысленными, краски — естественными. Все это не опасно, не опасно.
Она заставила себя отбросить ненужные мысли, отдалась покачиванию самолета, почувствовала, как падает на грудь голова. В ушах тотчас зазвучал ангельский хор.
Волосы, как дождь,услышала она, образ светлый и ветер летний, страх прошел, цветами вишни…
Внезапно нахлынувший страх заставил ее резко выпрямиться в кресле. От этого движения опрокинулся стоявший перед ней на столике поднос. По стене салона потек апельсиновый сок. Бешеный стук сердца так громко отдавался в голове, что заглушал шум двигателей. Толстяк что-то ей сказал, но она не поняла, что именно.
Ничто не делало ее такой робкой, как пение ангелов.
Она не возражала против ангельских голосов, если они пели ей во сне. Эти голоса баюкали ее по ночам, умиротворяли и утешали, как месса. Но с того момента, как они продолжали петь после пробуждения, Анника не испытывала ничего, кроме страшно неприятного чувства.
Она тряхнула головой, осмотрелась, протерла глаза.
Потом отодвинула сумку, чтобы сок не попал на компьютер.
Когда в разрывах между облаками появилась сплошная серо-стальная масса, самолет зашел на посадку, нырнув в водоворот мелкой ледяной крошки. Сквозь снежную бурю она с трудом разглядела полузамерзшую серость Боттенсвика, усеянного мелкими и крупными коричневыми островами.
Самолет трясло и раскачивало, ветер словно стремился разорвать машину на части.
Из самолета Анника вышла едва ли не самой последней. Она долго беспомощно топталась на месте, ожидая, пока толстяк снимет с полки вещи и с трудом натянет пальто. По пути она проскочила мимо него и, обернувшись, с удовлетворением отметила, что он застрял сзади, в очереди у стойки заказа такси.
Держа в руке ключи, она торопливо прошла мимо толпы таксистов у выхода из аэровокзала — людей в черной форме, бесстыдно окидывавших проходящих оценивающими взглядами.
Холод окатил Аннику ледяной волной, едва она вышла из здания вокзала и пошла за другими людьми, вскинув сумку повыше на плечо. Ряды темно-синих машин такси пробудили воспоминание о том, как она когда-то прилетала сюда с Анной Снапхане — по пути в Питео. Это было лет десять назад. Боже, как летит время.
Стоянка машин находилась дальше, за автобусной остановкой. Пластиковая ручка сумки с компьютером мгновенно стала ледяной. Замерзший снег скрипел, как битое стекло, заставляя пристально смотреть под ноги. Движение развеивало сомнения и страх. Она в пути, у нее есть цель, осмысленная цель. Ее машина стояла дальше всех. Для полной уверенности Анника счистила снег с номера.
Сумерки опускались на город с нескончаемой медлительностью. Они наступали, сменяя дневной свет, который зимой никогда не бывает здесь настоящим. Снегопад стирал контуры невысокого соснового леса и ограды парковки. Прищурившись, Анника наклонилась вперед и внимательно посмотрела сквозь ветровое стекло.
Лулео, Лулео, где находится этот Лулео?
Когда Анника въехала на длинный мост, ведущий в город, снегопад вдруг почти прекратился. Вдали стало видно устье реки — белое и замерзшее. Машина двигалась по мосту, за окнами мелькали мягкие силуэты арок мостовых пролетов — то взлетая вверх, то падая вниз. Город постепенно выползал из снежной мглы, вздымая к небесам черный промышленный скелет.
Металлургический завод и рудная гавань, подумала Анника.
Реакция ее на первые, появившиеся вдоль дороги дома была непосредственной и очень сильной. Это было дежавю детства. Лулео был арктическим Катринехольмом, пожалуй, лишь более холодным, более серым, более отдаленным. Низкие дома неопределенного цвета, железные крыши, каменные или кирпичные стены. Широкие ворота. На улицах редкие машины.
Найти городскую гостиницу не представило никакого труда. Она находилась на Стургатан, вплотную примыкая к ратуше. Стоянка у входа пустовала, удивленно констатировала Анника.
Комната была с видом на Норботтенский театр и городскую бухту. Бесцветная полоса голубовато-серой реки поглощала весь и без того скудный свет. Анника повернулась спиной к окнам, подвинула компьютер к двери туалета, извлекла из сумки зубную щетку и положила туда лишнюю одежду.
Потом она села за письменный стол и с гостиничного телефона позвонила в «Норландстиднинген». Анника слушала длинные гудки около двух минут. Она уже собралась вешать трубку, когда из нее раздался недовольный женский голос.
— Мне нужен Бенни Экланд, — сказала Анника и посмотрела в окно.
На улице стало совсем темно. Женщина на несколько секунд замолчала.
— Алло, — нетерпеливо произнесла она. — Мне нужен Бенни Экланд. Он на месте? Алло?
— Алло, — негромко отозвалась женщина.
— Мы договорились о встрече на этой неделе. Меня зовут Анника Бенгтзон, — сказала она и принялась рыться в сумке в поисках ручки.
— Так вы ничего не слышали? — поинтересовалась женщина на противоположном конце провода.
— Что именно? — спросила Анника, доставая свои записи.
— Бенни умер. Мы узнали об этом сегодня утром.
Поначалу Анника едва не расхохоталась, но потом решила, что шутка не слишком удачна, и разозлилась.
— Что за ерунда? — сказала она.
— Мы и сами пока точно не знаем, что произошло, — глухо произнесла женщина. — Ясно только, что какой-то несчастный случай. Мы все в шоке.
Анника застыла на месте, держа в одной руке свои заметки, а в другой — трубку и ручку, и тупо пялилась на свое отражение в оконном стекле. На мгновение ей показалось, что она стала невесомой и вот-вот оторвется от пола.
— Алло, — снова заговорила женщина в трубке. — Вы не хотите поговорить с кем-нибудь другим?
— Я… очень сожалею, — произнесла Анника, с трудом сглотнув несуществующую слюну. — Как это случилось?