Змеи Неба и Пламени (ЛП)

Он берет мою руку и проводит пальцами по костям запястья и пальцев. Я едва дышу, очарованная тем, как внимательно и осторожно он меня исследует.
— Ты боишься меня? — спрашивает он.
— Нет.
— Твой пульс учащен.
— Я не боюсь.
— Тогда, злишься?
— На тебя? Всегда.
Он смеется, потом качает головой.
— Мой голос звучит по-другому.
— Ты все равно говоришь своим голосом. Просто не так грозно. У тебя больше нет легких, размером с лодку.
Внезапно его рука обвивает мою шею, и я вздыхаю. Но это не удушение и не ласка. Он все еще исследует.
Его ладонь опускается ниже в темноте. Скользит по моей шее к ключицам, вдоль груди. А затем… к моим грудям.
Я не знаю, почему позволяю ему делать со мной в темноте то, чего никогда бы не допустила при свете дня. Ночь смягчает мой разум, пробуждает каждую клеточку моей кожи, делая её невыносимо чувствительной. К тому же, здесь холодно — под скалами, на берегу, — а он тёплый. Божественно тёплый.
Он поднимает полоску розовой ткани, обвивающую мою грудь, и охватывает ладонью обнажённую грудь.
Моя промежность трепещет — тёплая, набухшая, влажная. Соски напрягаются — от холода и возбуждения.
— Ты не сбежала от воратрицы, — шепчет он. — Ты осталась и пыталась помочь мне. Не могу отрицать, что твоя жертва тронула меня.
— Я всё равно ненавижу тебя, — выдыхаю я. — А ты ненавидишь меня.
— Конечно. — Но в его голосе звучит что-то такое, что заставляет меня засомневаться.
— И я всё ещё последняя, для кого ты станцуешь в начале брачного сезона, — подталкиваю его. — Если такое вообще теперь возможно.
Он замолкает на мгновение, затем продолжает ласкать мою грудь, почти рассеянно, словно её гладкость и тяжесть утешают его.
— Спаривание будет. Я почувствовал первые признаки жара, и ощущаю его даже сейчас. Мы знаем, что чародейка может изменять формы. Мне лишь нужно снова её навестить и убедить выполнить то, что я просил. Она снимет это заклятие и наложит нужное.
— А если она этого не сделает?
Его рука скользит ниже, путешествуя по моему животу.
— Тогда нам придётся спариться в этом облике и посмотреть, что выйдет из такого союза. — Он отодвигает ткань, повязанную на моей талии, и проникает рукой в моё нижнее бельё.
Чёрт, он собирается дотронуться до моего клитора. Я откидываюсь назад, опираясь на руки, стараясь не застонать, пока его пальцы подбираются всё ближе.
— Осторожнее, — выдыхаю я. — Твои когти. Пожалуйста…
— Я не причиню тебе боли. — Он наклоняет ладонь так, чтобы только подушечки пальцев касались моих половых губ. — Мне нравится, как это ощущается. Ах, вот оно. Особенное место. — Он слегка постукивает пальцем по моему клитору, и из моих губ вырывается тихий стон.
— Ты такая маленькая и нежная, принцесса. — Хотя вокруг темно, в его голосе звучит усмешка. — Ты мне нравишься такой. Покорной. Готовой к спариванию.
— Это не… ах… — Высокий вздох вырывается из меня, когда он начинает меня гладить — сперва неуклюже, а затем мягко, ритмично, его пальцы скользят, мокрые от моего возбуждения.
— Влажность служит смазкой для спаривания, не так ли? — бормочет он. — Эти человеческие пальцы ощущают всё. В этом одна из прелестей этого облика.
— Хватит. — Я хватаю его за запястье и отталкиваю его руку. — Не трогай меня там.
— Но тебе это нравится.
— Да, мне нравится стимуляция. Но я не хочу делать это с тобой. Я позволила тебе однажды меня лизать, и это была ошибка. Я её больше не повторю.
Я не вижу его лица в темноте, но чувствую напряжение между нами, пульсирующую в воздухе потребность. Клянусь, я улавливаю его запах — жар его тела, мускус возбуждения. Я представляю, как этот длинный член проникает в меня…
— Нам нужно отдохнуть, — говорит он. — Моё ночное зрение пропало, так что мы не можем идти в темноте. Кроме того, это опасно — фенволки бродят по лесу. Они редко подходят к пляжу, так что здесь мы будем в безопасности.
— Надеюсь. — Меня бросает в дрожь при мысли о том, что волки могут настичь нас ночью — двух голых, безоружных людей. Для них мы будем лёгкой добычей.
— Ты замёрзла? — спрашивает он.
— Да.
— Тогда мы ляжем вместе, и я согрею тебя.
Я не могу придумать веской причины, чтобы отказаться. Ночь будет становиться только холоднее, и без его тепла я рискую серьёзно пострадать от переохлаждения.
— Думаю, нам придётся, — бормочу я.
Мы устраиваемся: он снаружи, его спина обращена к пляжу и океану. Я поворачиваюсь к наклонной скале, прижимаясь спиной к груди Киреагана — и, что особенно смущает, моими ягодицами к его паху. Он наполовину возбужден, и когда я осторожно подвигаюсь ближе, чувствую, как его член дёргается.
Он аккуратно обхватывает меня за талию, притягивая к себе.
— Это гораздо приятнее, чем я ожидал. Тебе достаточно тепло?
Мои руки, ноги и нос всё ещё холодные, но остальная часть тела кажется раскалённой. Никогда прежде я не лежала вот так, обнажённая, с мужчиной. Мои предыдущие встречи были довольно краткими, без времени на объятия — иначе нас могли бы застать и превратить в повод для дворцовых сплетен.
— Руки замёрзли, и этот камень ужасно неудобный, — шепчу я.
— Всё ещё жалуешься. — В его голосе нет раздражения. Скорее, он пропитан лёгкой насмешкой или даже… теплотой.
— Ты довольно спокойно принимаешь все эти перемены, — замечаю я.
Его тело напрягается.
— Если быть честным, я в ярости. И мне страшно. Но вот это… — он чуть крепче прижимает меня, — это ощущение на коже — приятно.
— Даже несмотря на твою рану?
— Даже так.
Мы лежим в молчании. Быть в его объятиях — это как прижиматься к массивной стене из твёрдых мышц, покрытых гладкой, словно атлас, кожей. Его тепло окутывает меня, проникая до самых костей, и, если подложить руку под голову, камень становится не таким уж неудобным. В скале есть несколько углублений, и я нахожу подходящее место для бедра и плеча. В сущности, я могла бы заснуть… если бы мой живот не издавал такие громкие звуки. Я не ела с завтрака в женском загоне, ещё до того, как мы начали планировать побег.
В животе снова урчит.
— Твоё тело слишком громкое, — замечает Киреаган.
— Я голодна. И да, я понимаю, что придётся ждать еды.
Он двигается чуть ближе и замирает, вдыхая.
— Ты нюхаешь меня? — шепчу я.
— Да. — Его губы касаются моего плеча, и мягкое тёплое дыхание обдаёт мою кожу. — Мне нужно лучше запомнить твой запах, чтобы найти тебя быстрее, если ты снова решишь убежать.
Я совсем забыла, что собиралась бежать, прятаться, бороться, делать всё возможное, чтобы не оказаться вновь в его власти. Сейчас всё это кажется таким незначительным, когда его сильные руки обнимают меня, а крепкие ноги сплетены с моими.
«Он сжигал людей заживо, Серилла», строго напоминаю себе. «Так много воинов Элекстана — уничтожены им и его драконами. Представь это. Почувствуй это. Не поддавайся этому глупому желанию, ложному ощущению безопасности, правильности. В этом нет ничего правильного».
Голос Киреагана звучит низким эхом, проходя через его тело и моё.
— Ты говорила, что знаешь другие песни, а не только ту раздражающую.
— Да.
— У тебя успокаивающий голос, — бормочет он. — Я подумал, ты могла бы спеть что-нибудь. Может быть, одну из тех песен, что ты сама сочинила.
Убийца. Похититель.
— Нет.
Он низко рычит, звук вибрирует у меня под кожей.
— Пой для меня, пленница.
— Нет.
С громким рычанием он впивается зубами в моё плечо, легко прикусывая. Резкий трепет проходит через мой клитор.
— Прекрати быть таким дикарём, — ахаю я. — Ты лучше этого. Спи.
Он больше не просит песню. Я предполагаю, что он уснул, потому что долгое время остаётся неподвижным. Проходят часы, но я могу лишь беспокойно дремать. Каждый раз, когда я немного меняю положение, я остро ощущаю толстый, твёрдый член, прижатый к моим ягодицам. Холод, его тепло, мой голод, его член… всё это слишком отвлекает, чтобы отдохнуть. Камень снова кажется неудобным.