По степи шагал верблюд

– Нет, не нужно… прошу тебя. – Ее голос сорвался, хрип смешивался со стонами.
Семен снова принялся за груди, отчего холод отступил, снова растопился жар, перед глазами всплыло маменькино лицо:
– Пусти же, Сеня!
– Как же я пущу‐то тебя, ладушка? А кто колечко Глебкино носил? Или одному токмо княжичу можно? – приговаривал Сеня.
– Нет, пусти, – твердил Глашин непослушный язык.
  
«Давай еще! Мни сильнее! Соси и жми!» – не соглашались с языком вздыбившиеся груди.
Мужская рука закралась в самое заветное, куда нельзя ни за что. Острое, ни с чем не сравнимое наслаждение подбросило до самых небес и уставилось в глаза любопытными звездами. Сквозь них проступил силуэт маменьки: «Никудышняя ты, Глашка!» Снова волна восторга прокатилась по телу, заставляя его вздрагивать и подпевать, не замечая ни острых стебельков, царапавших голые ноги, ни саднивших от грубой щетины губ. «Никудышняя ты, Глашка!»
Голос прозвучал словно наяву. Глафира нашла в себе силы согнуть в коленях ноги и оттолкнуть тяжелое, навалившееся сверху туловище. Тело просилось за ним, требовало продолжать праздник, но маменькин голос не умолкал в ушах.
– Нет, Сема! Не сегодня, не здесь, не сейчас.
Однако Семен тоже горел райским предвкушением. Он, не слушая, снова навалился на гибкое девичье тело, опять начал шарить под юбкой, рвать едва запахнутый на груди ситец.
– Нет, сказала же тебе! – Глаша пришла в себя и боролась жестко, без дураков.
– С чего это? Я ж тебя люблю! Давай! Смотри, как хорошо нам.
– Нет, нехорошо. Поженимся, тогда и будет хорошо.
– Какой жениться? Я должен сначала проверить, девица ль ты. Или все же успела с Глебкой снюхаться? Что у тебя под юбкой? Много ль чести для меня сохранила?
– Что? Как? – Ни следа от былой истомы не осталось, вся сладость бражки превратилась в горький испорченный самогон.
– Ништо! Никак! Раздвигай ноги, говорю! – Семен уже развязал пояс и оголил поджарый зад с парадно торчащим мужским достоинством.
– Что проверить? Как ты сказал? – Глафира наспех одергивала юбку, прикрывала распахнутую грудь и заполошно, запутываясь в сене, пыталась встать на ноги.
Ее повалила навзничь сила, с какой до того не приходилось встречаться. Ноги оказались по разные стороны чужого враждебного тела, острая боль пронзила промежность. Несчастная закричала, понимая, что собственных сил на борьбу у нее не хватит.
– Не ори, дура, я ж только проверю, девка ли, стоит ли с тобой женихаться, – грубо проворчал Семен, елозя коленями по гладким скользким бедрам. – А потом поженимся, обязательно поженимся. – Он одной рукой пытался зажать орущий Глашин рот, а второй механически тискал замученную грудь. Острая боль разрывала нутро, заставляя кричать все громче.
Она почти не слышала звука глухого удара; боль отступила, тяжелый ком чужой плоти вдавил ее в стог, между ног потекло что‐то горячее. Сильные руки перевернули придавившее тело, под руку попался скользкий черенок, на ощупь похожий на толстую скалку, твердый, горячий и влажный, пахнущий стыдом. Глафира смогла вздохнуть. Сеня не подавал признаков жизни. Кто‐то протянул руку. Она села, боясь взглянуть на своего спасителя. Тонкие огрубевшие пальцы и так без слов поведали ей, кто их хозяин.
Семен завошкался, замычал, приподнялся:
– Ах ты, китайская чертяка! Что, полакомиться захотелось? Не попробовать, так хоть поглазеть? – Он дернулся, но спущенные штаны не позволили сделать шаг, и снова повалился, теперь уже под ноги Федору.
 
Глава 5
 
Будь Веньямин Алексеич немножко поспесивее, он бы своей родословной легко заткнул за пояс любого петербуржского придворного. Предки Шаховского упоминались еще в летописях Смутного времени, правда, им тогда не повезло, поэтому записан только скупой факт: такого‐то числа казнен. С неспокойных Петровых времен Шаховские не жаловали столицы, предпочитали все больше по вотчинам отсиживаться. Конкретно в Екатеринбургской губернии. Случались в роду и блестящие военные, как, например, дед нынешнего князя – лихой кавалерист, прославившийся в Отечественной войне 1812 года, или его двоюродный брат – герой турецких баталий. От деда в доме хранилась наградная сабля, врученная, по преданию, генерал-лейтенантом Федором Петровичем Уваровым – легендарным первым шефом Кавалергардского полка. Маленький Венечка часто просил отца показать ее, гладил шершавую кожу ножен. Но вместе с первым юношеским пушком тяга к холодному оружию, да и вообще военному делу, у него ослабела.
Отучившись за границей и немного послужив для порядку, князь вышел в отставку и посвятил себя светским забавам, бесславно прожигая в столицах невеликие батюшкины капиталы и крепкое по молодости здоровье. Ничего интересного, умного или значительного Веньямин Алексеич в титулованных кругах не отыскал, заскучал. В праздных разговорах менялись только имена и географические названия, новых сюжетов не попадалось. Тут подоспел указ об отмене крепостного права, давно ожидаемый передовым дворянством. Надежды на просвещенную Россию некоторое время опьяняли умы патриотов, но недолго. В итоге первые тридцать пять лет жизни бесславно прошли в изучении надушенных перчаток и пошлых стишат в шелковых альбомах, от которых почему‐то становилось стыдно читателю, хоть писались они кем‐то другим, бессовестным, не жалеющим «трепетных взоров» и «нежных ланит», бросающим на произвол судьбы «томные жесты» и «божественные звуки». Князь краснел, натыкаясь на подобное безобразие, и все равно благосклонно кивал в ответ на требовательный взгляд хозяйки – хвали, мол, почему не хвалишь? Отчаявшись найти в столицах дело по душе, он вернулся в родные места и надумал жениться. Екатеринбургский губернатор предложил приличный пост, и, казалось бы, за невестой дело не стало. Однако напыщенные чванливые барышни, прежде всего заглядывающие в Табель о рангах, оставляли его равнодушным, а самое главное – снова совали под нос альбомы со стишатами. Что до неземной красоты, то он повидал всякой, так что на эту испытанную женскую удочку не попадался.
Елизавета Николаевна происходила из небогатого и незнатного рода. И, честно говоря, на момент судьбоносной встречи стала старовата для замужества – целых двадцать восемь лет. Она предпочитала танцам книги, потому и засиделась в девках, пока более проворные раскадриливали видных женихов. Родители сначала досаждали, притаскивая в дом то неуклюжего наследника лесопилки, то чудесным образом разбогатевшего судовладельца, кажется в прошлом рядового картежника. Лизонька кривила длинный нос и молчала как дура, хотя на скудный кругозор не жаловалась и целыми днями не выпускала из рук книжек. В конце концов маменька с папенькой махнули рукой на старшую дочь, занявшись устройством судеб ее сестер – более кокетливых и падких на мужское внимание.
Книги – опасная вещь. После них уже не хотелось беседовать с суженым о дровах или лошадях, а хотелось о поэзии, музыке и театре. Случайная встреча с Шаховским ничего не обещала – кто он и кто она? Поэтому разговор затеялся искрометный, без ужимок и стрельбы глазами. Они жарко спорили о кончине журнала «Современник», о Дмитрии Григоровиче и Павле Анненкове, о покуда непонятных европейских шедеврах, обзываемых чудным словом «импрессия», и о том, куда катится русское искусство. Наговориться никак не могли. Уже все гости разошлись со званого обеда, а Елизавета Николаевна все спорила с самым завидным женихом губернии об опасном рассказе Ивана Тургенева «Ася».
Назавтра Веньямин Алексеич нанес визит в скромную квартиру отставного майора, стесняясь, напросился на пустой чай в обществе Елизаветы Николаевны и признался:
  
– Мы вчера не договорили, я всю ночь не мог заснуть.
Так и родилось это чудо любви. По прошествии четверти века Шаховские все никак не могли наговориться. Обсуждали с одинаковой страстью и урожай пшеницы, и римское право. Елизавета Николаевна могла ночью разбудить супруга и прочитать отрывок из новой поэмы никому не известного поэта, а Веньямин Алексеич скакал, загоняя лошадь, чтобы поделиться новостями о чудесах голландской агрономии.