Морская инквизиция: Мир колонизаторов и магии

Вот и армия вспомнилась. Эх, год, пролетел, ничего я не успел. Ни из автомата стрелять, ни мозгов набраться. Бац, и демобилизовался. То ли ещё будет ой-ё-ой… Блин, да что это со мной. Тут мои идиотские мысли, прервал дальнейший рассказ женщины.
– У тебя есть «ядро», Эрнандо! У всех дворян есть ядро, у кого оно сильное, у кого слабее, всё от крови зависит, и от этой, как её по церковному, от вариативности, – с трудом выговаривала трудное слово женщина.
Это «ядро», находится у тебя с правой стороны, оно, почти, как сердце, только если сердце можно остановить, то ядро умирает только вместе с мозгом. А когда ребёнку исполняется десять лет, его инициируют специальным обрядом. Оно начинает работать, сначала слабо, потом сильнее и даёт тебе, разные способности, которых нет у простых людей.
Конечно, и среди простых людей, рождаются «атомы». Заметив мой непонимающий взгляд, она пояснила.
– «Атомы», это не дворяне, которые постепенно выделились из общей массы людей, и у которых самопроизвольно рождается магическое ядро. Никто не знает, почему и как, но очевидно, что это подстраховка человеческой сущности творца. Потому как, если элита выродится и потеряет способность к магии, это приведёт человеческий род к гибели.
– Ведь нас тогда уничтожат катаклизмы и магические животные, которых не убить простым железом или пулей. Всё у нас сложно малыш. А каждый род обладает определёнными способностями, но даже в роду они разняться и никто не может предсказать, с каким именно даром, получится ребёнок.
Только у тех, кто связан с морем, они стабильны, но бывают, что и не предсказуемы. Мы так и не поняли, каким именно даром обладаешь ты, собираясь выяснить это в море. Но твой отец погиб, так и не сделав этого.
И женщина грустно замолчала, а потом, поднявшись, сказала.
– Спи малыш, завтра тебе понадобятся все твои силы и мужество, которое на время оставило тебя. Крепись, будь достойным своего отца, не оскорбляй его светлой памяти своей трусостью. И ушла.
Я остался один, в моей голове пылал пожар, а щёки нагрелись от стыда, жар которого я чувствовал всей кожей. Один раз я уже умер, неужели это придётся сделать во второй раз. Я не хочу, а ещё больше я не хочу, испытывать чувство стыда.
Но кто эти люди, я не чувствую к ним никаких эмоций, они чужие для меня. И что мне теперь делать? Как быть? Я живу среди них и не могу равнодушно относиться к ним, от них зависит, выживу ли я сам, и в то же время, не хочется брать на себя ответственность ни за кого, и корчить из себя крутого мачо.
Но и чмом, как-то неохота быть. Отец всегда говорил, что лучше сдохнуть человеком, чем жить, как свинья в помойной яме. Но тут уж есть варианты. Так ничего для себя, и, не решив, я попытался устроиться на куске тряпки поудобнее, и заснул. Благо, здесь всегда лето, а не так, как у нас, немного лета, а всё остальное зима.
 
Глава 2. Пираты
 
Утром, дверь в церковь распахнулась, и в неё вошли бородатые, одетые в разноцветные тряпки люди, увешанные с ног до головы холодным и огнестрельным оружием, которое выглядело раритетом из музея истории развития оружия.
Яркие солнечные лучи, пробиваясь сквозь цветные витражи, освещая внутренности церкви со сбившимися в кучу людьми. Всё пространство перед кафедрой было заполнено ими. Здесь были только женщины и дети. Мужчин видимо не осталось, либо они были в другом месте.
Зычный голос одного из пиратов, огласил пространство церкви святой Анны. Гулкий злой бас, метнулся вверх и в стороны, охватив съёжившихся от грубого голоса женщин и детей, и заставив меня поморщиться. Вот же животное, сразу на нервы давит.
– Губернатор Панамы, не торопится платить за вас выкуп, сеньоры и сеньориты. И даже почтенная дуэнья Анна, продолжит оставаться с вами, – кричал пират.
– Но! Адмирал Генри Морган, добрейший души человек, и сердце его не камень. Он готов терпеть поношения от вашего губернатора и продолжает терпеливо ждать назначенный для вас выкуп. Но дела не медлят, и он торопится домой. Мы все торопимся домой, – добавил он уже от себя, – собирайтесь, у вас немного времени.
  
Толпа женщин и детей потрясённо молчала, переваривая то, что они услышали. Заметив, что они не шевелятся. Главный из этой разряженной кодлы проорал.
– Шевелитесь твари, последняя, кто выйдет из церкви, попадёт для развлечения десятка самых любвеобильных из нас, а последний из детей, ляжет навеки возле ограды в назидание остальным! И я не шучу. Живо, – выплёвывая изо рта слова напополам с площадной бранью, заорал он.
Испугавшиеся женщины, кинулись кто куда, собирая разбросанные тут и там платья, узелки с жалким скарбом, одевая детей и забирая их с собой. Я тоже, впрочем, испугался, но не знаю, что на меня нашло, и я не сильно торопился выбегать из церкви, спасая свою пока ещё толстую шкуру, видимо это было из-за духа противоречия.
Первые женщины уже побежали на выход, отталкивая друг друга и мешая себе же своими узелками. С трудом поднявшись и встав на жутко болевшие ноги, я стал искать ботинки или что-нибудь похожее на них. Не знаю, может быть, чувство стыда, испытанное мною вчера от слов дуэньи, повлияло на меня, а может проснувшееся чувство личного достоинства, но я долго искал себе обувь, не обращая внимание на остальных, спешащих на выход.
Так ничего и не найдя, я обул, брошенные кем-то из женщин деревянные сандалии, которые были мне несколько велики. Но зато мои обожжённые ступни, чувствовали в них более-менее комфортно. В итоге к выходу я добрался в числе последних.
Рядом с выходом стояла, высоко подняв подбородок, дуэнья Анна и терпеливо ждала, когда церковь покинут последние из плачущих женщин. Судя по её виду, дальнейшая её судьба не страшила её, а может она была готова принять её, или не верила, что пираты осмелятся её изнасиловать.
Неожиданно в моей голове промелькнула мысль, что целители умеют останавливать своё сердце и если свершится обещанное, то эта гордая женщина, воистину сумевшая вызвать уважение даже у меня, не склонного уважать кого-либо, сделает это, и пиратам достанется только её труп.
Глядя на неё, я поневоле замедлил шаг. Может быть, и мне не стоит держаться за эту жизнь! Ради чего я здесь, этот мир мне чужой, а умерев на глазах у всех, да ещё защищая других, а также веру того подростка, в чём теле я оказался, чем не достойное завершение моей в принципе до этого никчёмной жизни.
Одна из последних выбегавших из церкви женщин с залитым слезами лицом, обернулась на меня. Она была матерью двух дочерей, одна из которых сидела у неё на руках, онемев в ужасе, а другая, споткнувшись, упала на пороге и теперь ревела чуть позади меня.
Я поднял глаза и встретил взгляд совершенно обезумевшей матери. Отчаянье, боль, мука, и безумная надежда горели в нём. Не в силах выдержать отчаянье матери, собиравшейся потерять своего ребёнка, я отступил назад и, подавшись минутному порыву слабости, подхватил на руки сопливую девчонку лет пяти, быстро протянул её матери, передав её через выход, а сам остался в церкви.
Внутри остались мы одни, все давно были наружи. Сбившись в кучу, они стояли в стороне от пиратов, которые с любопытством высших над низшими смотрели на нас. Неожиданно меня коснулась рука старой доньи, и я вздрогнул от неожиданности, погружённый в невесёлые мысли о близкой смерти.
– Вы позволите, благородный юноша, сопроводить меня на казнь?!
Я обернулся и посмотрел в глаза старой женщины. Её смеющиеся, несмотря ни на что, светлые глаза с уважением смотрели на меня. Помимо своей воли, я гордо выпрямил спину и, согнув руку в локте, позволил этой благородной и бесстрашной даме, взять себя под руку. Мы так и вышли из церкви, как будто молодожены, тринадцатилетний подросток, и дама бальзаковского возраста.
Мне было всё равно, чувство самоуважения охватило мою сущность, растворив в ней и боль от израненных и незаживших ног, и горечь потери, и ожидание неминуемой смерти. Когда на тебя смотрят с уважением люди, недавно обдававшие тебя своим презрением, а ты чувствуешь себя тем, кем всегда мечтал быть, то ты переходишь… не знаю, я не могу передать те чувства, которыми было наполнено моё сердце.