Пороки и наваждения

 Распутная болезнь 
Впервые распутная болезнь упоминается в сочинениях одного аббата с Майорки, чьи миссионерские вылазки в порт ознакомили его с низменными человеческими наклонностями. И описать диковинную эпидемию, «доводящую матросов и потаскух до самого забубенного разврата, неслыханного даже для этого люда, не отличающегося ни благочестием, ни строгостью нравов», его сподвигло отнюдь не наивное изумление перед тем, какими бывают люди. В дневниковых записях аббата говорится: больными «овладевало столь необузданное желание грешить, что порой в одну постель ложились двое и трое, обуянные такою же неутолимою жаждой». В бумагах, которые он оставил в монастыре, упоминается и о бесплодных попытках развеять эти чары с помощью настоек из руты и авраамова дерева[7].
Распутная болезнь выделяется среди бесчисленного множества инфекций, которые передаются при телесном соприкосновении, поскольку, дабы ускорить свое распространение, единственная влияет на желания пациентов. Она вызывает pruritus profanus, нечестивый зуд, который утихает после коитуса, однако, едва развеется вызванная соитием истома, недуг возвращается и терзает больного с новой силой. Сильнее всего болезни подвержены те, у кого много любовников, однако даже в целомудренных она разжигает неугасимую страсть, против воли обращая их в распутников. В ряде текстов, как древних, так и современных, рассказывается о печально известных соблазнителях, чьи победы исчислялись тысячами. По всей вероятности, соблазнители пали жертвой недуга, который сподвиг их на свершения, превосходящие похождения обычных блудников с нормальными потенцией и желаниями.
Если дважды в сутки смазывать половые органы экстрактами скорцонеры и водяной лилии, через две недели от недуга не останется и следа. Однако распутная болезнь извращает не только сексуальное желание, но и верования пациента. Неизвестным пока путем она обращает христианина, до сих пор ведшего жизнь праведную, в идолопоклонника, обожествляющего плоть и кровожадных языческих богов. После этого жертвы болезни отказываются от всякого лечения как от ереси.
Недуг вызывает интерес наших аптекарей: они стараются получить основные его эссенции, дабы использовать их раствор в качестве афродизиака. Однако опыты с добровольцами пока что не принесли желаемого результата. Соблюсти равновесие компонентов не так-то просто, малейшая ошибка в рецепте способна побудить пригубившего настойку навсегда отказаться от плотской любви.
 Mors inevitabilis 
Mors inevitabilis, или неизбежную смерть, впервые описали полвека назад, однако с тех пор медицинское сообщество мало что узнало о ней. Процессы, в результате которых больной через год после постановки диагноза умирает, по-прежнему не прояснены.
Недуг этот коварен. Мало кто способен отличить его ранние стадии от мрачных мыслей, время от времени мелькающих в уме всякого человека. Однако размышления больного несколько отличаются от тех, что свойственны здоровому. Пациент с Mors inevitabilis думает не о возможной смерти и не о том, как именно он, быть может, умрет, а о сущности смерти, ее природе и свойствах, о восприятии смерти. По мере развития болезни таковые размышления приводят все к большему принятию перспективы смертности, до того привычны уму больного становятся ее вкус и прикосновение. При этом пациент вовсе не обнаруживает стремления покончить с собой. Именно поэтому медику так важно уметь отличить Mors inevitabilis от фатализма, что одолевает порой даже стойких, побуждая их алкать мрака вечного покоя и достигать его предосудительными способами.
 
Едва пациент смиряется с неминуемой кончиной, он начинает верить, что смерть близка, и открыто об этом говорит. Несмотря на то что медики все больше узнают об этом недуге, нередко врачи по ошибке отправляют больных на этой стадии в сумасшедший дом, чтобы те не наложили на себя руки. Однако даже на последних стадиях болезни пациенты с Mors inevitabilis отличаются бодростью, энергичностью и не обнаруживают признаков отчаяния. Через год после появления первых симптомов они так искренне смиряются со смертью, что душа их без сопротивления разлучается с телом.
Абсолютное большинство жертв Mors inevitabilis — многообещающие молодые люди. Их кончина — настоящее горе, однако его смягчает достоинство, с каковым они расстаются с жизнью (качество, которого лишена смерть многих и многих). Поневоле задаешься вопросом, почему милосердный и справедливый Господь, включивший смерть в качестве непременного условия в договор земной жизни, лишил все прочее человечество столь чистого и мирного перехода в небытие и омрачил последние минуты человека муками, бредом и кровью.
 Lingua fracta 
Поначалу трудно отличить Lingua fracta[8] от более привычных афазий. У больных резко сокращается словарный запас; как именно — зависит от их родного языка. У англоязычных сохраняются слова «корень», «купание» и «нежный», а вот «песня», «паломник» и «досаждать» исчезают. Франкофоны лишаются слов chaud, livre и jambe, но сохраняют rue, très и maintenant[9]. Немецкоговорящие сохраняют Antwort, Farbe и Musik, однако теряют nie, träumen и Gebeine[10]. В зависимости от родного языка больные обнаруживают, что не могут проспрягать глагол в настоящем времени, связать два предложения союзом или употребить прилагательное. Lingua fracta не щадит даже язык жестов: очевидно, что недуг глубоко проникает в самую основу языка.
В каждом языке список потерянных слов свой, без совпадений. Слово, обозначающее рождение, сохраняется только в арабском, смерть — только в нидерландском. После десятилетий изучения гильдия лингвистов собрала оставшиеся слова в единый неблагозвучный, колючий язык, посредством которого можно выразить почти все. Но даже этот химерический язык по-прежнему неполон. В настоящее время лингвисты обращаются к мертвым языкам, сохранившимся на табличках и свитках папируса, ищут в них слова, которые ныне не произносит ни один живой человек.
В медицине химерический язык применяется в ограниченных целях. Чтобы бегло говорить на нем, необходимо владеть всеми языками мира, однако мало кто из пациентов с Lingua fracta способен освоить хотя бы рудименты некоторых из них. Говорить на этом языке умеют лишь лингвисты высочайшего уровня, владеющие тысячами наречий. Эти квалифицированные лингвисты утверждают, что Lingua fracta вовсе не лишает своих жертв языка — скорее, позволяет им овладеть утраченным праязыком. И это, по их мнению, не что иное, как язык Адама, язык самого Бога, язык, которым в последний раз говорили на Вавилонской башне.
 Vulnus morale 
Vulnus morale, или душевная рана, впервые проявляется в отрочестве круглой язвочкой на пояснице. Сперва она почти ничем не отличается от большинства безобидных нарывов: деревенские знахари годами лечат ее травяными припарками и бальзамами. Но со временем язвочка разрастается в безобразную рану, и тогда пациент обращается к более знающему целителю.
Процесс диагностики скучен и долог; даже у опытнейших лекарей он порой отнимает без малого год. Пациент описывает в тетради все движения своей души: каждое доброе и злое дело, каждое жестокое слово, каждый украденный подсвечник, каждую монету, брошенную на циновку побирушки. Он обязан записывать не только дела, но и мысли: неприязнь к хозяину, ненависть к брату, оглушительное вожделение, что охватывает его при виде той, кого вожделеть нельзя. Он должен копать все глубже и глубже, пока не прольет на бумагу те сферы своего сознания, которые утаивает даже на исповеди. Лекарь бредет по этому болоту порока и с помощью уравнений, выведенных моралистами древности, высчитывает неизмеримо более сложные числа небесных ведомостей. И лишь через несколько месяцев этого унизительного ритуала вырисовывается система. Проявляются взаимосвязи между раной и записями в гроссбухе. В периоды, когда пациент творит добро, язва чуть сокращается в размерах; после порыва исступленной ярости вдруг образуется некроз.