Космонавт (СИ)

Кого другого, пожалуй, такое может и расстроить.
— Громов! — послышался девичий голос.
Я вынырнул из воспоминаний и обернулся на голос. Катя пробиралась сквозь толпу, поправляя шарф.
— Прости, задержалась. На разборе полётов засиделась.
— Ничего, — улыбнулся я, обнимая её. Сегодня был первый свободный вечер за последние две недели, и его я решил провести с Катей. — До сеанса ещё двадцать минут. Как раз успеем согреться.
  
Я наклонился и поцеловал её. Катя, как обычно это бывало, на мгновение будто замерла, но не отстранилась. Момент стеснения прошёл, и она прильнула ближе ко мне.
— В буфет? — кивнула она в сторону небольшого кафе при кинотеатре. — Там, кажется, глинтвейн подают.
— Глинтвейн в буфете? — рассмеялся я и посмотрел на витрину, где красовалась скромная вывеска «Чай, кофе, бутерброды». — Мечтать не вредно. Но чай с лимоном — точно будет.
Мы протиснулись между столиками, заставленными гранёными стаканами в подстаканниках. За стойкой с выцветшей вывеской стояла буфетчица — женщина лет пятидесяти с тщательно уложенной бабеттой, из-под которой выбивались седые пряди. На её синем халате красовался значок «Отличник советской торговли», а на лице застыло вежливо-участливое выражение. Сразу видно человека, который за день успевает услышать тысячу глупостей и ответить на них.
— Два чая, — сказал я кассирше, — один с лимоном, другой…
— С вареньем, — договорила Катя и тут же хихикнула, потому что я посмотрел на неё удивлённо. — Что? У меня слабость к малиновому варенью.
Пожав плечами, я оплатил заказ и, пока Катя устраивалась за столиком у окна, наблюдал, как работница буфета наливает чай из огромного эмалированного чайника. Аромат лимона и чего-то домашнего, пряного — может, гвоздики? — ударил в нос. Забрав наш чай, я направился к столику, за которым сидела Катя.
— Держи, — я поставил перед ней стакан, в котором на дне алело малиновое варенье.
— Спасибо, — Катя обхватила подстаканник руками, греясь. — Так что там с полётами? Тебя допустили?
Я кивнул, прихлёбывая горячий чай:
— Да. Но теперь жду проверку из горкома. Там, говорят, вопросы каверзные задают.
— Ты же всё знаешь, — она потянулась через стол и поправила мой воротник. — И со всем справишься.
— Справлюсь, — кивнул я в ответ.
Мы пили чай и смотрели по сторонам. За соседним столиком трое подростков в потрёпанных кепках жарко спорили, деля бутылку лимонада. Самый рослый, с рыжими вихрами, стукнул кулаком по столу и взмахнул в воздухе свежим номером «Советского спорта»:
— Да ну, не может быть! Шазамова дисквалифицировали за допинг, а американцам всё сходит с рук! Это же откровенная подстава!
Его товарищ, щуплый паренёк в очках, нервно протирал стёкла:
— В протоколе чёрным по белому написано: кофеин превышен в три раза. Это же стимулятор!
Я лишь усмехнулся, отхлёбывая чай. Токио-1964 действительно бурлил от скандалов. То австралийский пловец заявит о советском допинге, то наших легкоатлетов забреет предвзятое судейство. Но самый громкий случай — это, конечно же, дисквалификация нашего велогонщика Шазамова за… кофеин. Этот случай знатно взбудоражил умы советского народа.
— Ну что? — Катя глянула на часы, её глаза блеснули. — Через пять минут начало фильма. Пойдём?
Мы вошли в затемнённый зал как раз перед началом сеанса. Катя взяла меня за руку, и я повёл её к нашим местам в последнем ряду, где было тише и уютнее.
— Здесь видно лучше всего, — прошептал я, наклоняясь к её уху, когда мы уселись.
Я сел рядом, и в тот же момент её рука осторожно коснулась моей. Сначала мимолетно, затем пальцы сплелись с моими.
Когда начался фильм, я не удержался и положил руку на спинку её кресла. Катя сделала вид, что не замечает, но через несколько минут слегка придвинулась ближе.
— Ты мешаешь смотреть, — она сделала нарочито сердитое лицо, но глаза смеялись, когда я начал рисовать пальцем узоры на её руке.
— Ой ли? — я прошептал прямо в её ухо, чувствуя, как она вздрагивает от моего дыхания. — Ты уже третий раз смотришь на меня, а не на экран.
Катя фыркнула, но не стала отрицать. Вместо этого она незаметно для окружающих положила руку мне на колено, пальцы её слегка сжали ткань брюк. Это было одновременно и невинно, и вызывающе — типичная Катя.
В середине фильма, во время особенно смешной сцены с Дыниным, она рассмеялась, а потом повернулась ко мне, и в полумраке я увидел, как блестят её глаза. В этот момент я поцеловал её — быстро, украдкой от других, пока все вокруг хохотали над смешным эпизодом. Катя отстранилась, делая вид, что возмущена, но тут же потянулась ко мне снова, сама. И стала меня целовать.
— Сумасшедший… — прошептала она, когда мы наконец разъединились. — Нас же могут увидеть!
— Пусть видят, — я провёл рукой по её спине, чувствуя под тканью блузки очертания лопаток. — И завидуют.
Катя ничего не ответила, но до конца сеанса её рука так и осталась в моей, а её голова то и дело находила опору на моём плече. Когда зажегся свет, она поспешно отстранилась, делая вид, что поправляет причёску.
Мы вышли из кинотеатра в прохладный октябрьский вечер. Я взял Катю за руку.
— Ну, как тебе фильм? — спросил я, чувствуя, как её плечо слегка касается моего при каждом шаге.
— Смешной, — Катя засмеялась, вспоминая, видно, ту самую сцену с Дыниным, который то останавливал, то запускал кино для пионеров. — Но этот физрук… Ну точно как наш Смирнов, правда? Только у Смирнова усов нет.
Мы шли медленно, не торопясь, хотя до остановки было всего пять минут ходьбы. Где-то впереди гудел трамвай, но нам не хотелось спешить.
— Слушай, — я слегка сжал её руку. — Скоро финал по волейболу, наши-японки. У меня дома собираются ребята, будем смотреть. Придёшь?
Катя на секунду замедлила шаг, потом кивнула:
— Приду. Только если твоя мама опять будет пироги печь, как в прошлый раз. Я эти её пирожки с капустой обожаю.
Мы подошли к остановке, где уже толпился народ. Осенний ветер трепал Кате волосы, и она то и дело поправляла непослушную прядь.
— Серёжа… — она вдруг серьёзно посмотрела на меня. — Ты ведь после аэроклуба… не останешься, да? Пойдёшь дальше?
Я кивнул, глядя на приближающиеся огни трамвая:
— Лётное училище. Качинское, если возьмут.
Катя грустно улыбнулась, но ничего не сказала. Я хотел добавить что-то ещё — может, про то, что это не значит, что мы… Но в этот момент с грохотом подкатил трамвай, распугивая голубей.
— Мне пора, — Катя встала на цыпочки и чмокнула меня в губы. Потом, уже запрыгивая на подножку, обернулась и крикнула: — До встречи!
Она высунулась в окно, широко улыбнулась и помахала рукой.
Трамвай тронулся, увозя её. Я стоял и махал ей вслед, пока красный огонёк хвостового фонаря не растворился в темноте. Я сунул руку в карман и наткнулся на что-то мягкое. Достал и увидел, что это была Катина перчатка. Маленькая, поношенная на указательном пальце — там, где она всегда держит карандаш.
Я улыбнулся и сунул перчатку обратно в карман — завтра отдам.
Домой я возвращался знакомым маршрутом, не обращая внимания ни на что вокруг. Мыслями я был в завтрашнем дне — перебирал в уме те элементы, которые нужно отработать до автоматизма.
Подходя к нашему подъезду, я увидел, что в окне нашей кухни горит свет. Видимо, отец снова засиделся допоздна с папиросой и газетой. В последнее время это стало неотъемлемой частью нашей жизни. С отцом отношения у нас были по-прежнему нейтральные. И я, и он почему-то держали дистанцию. Я не мог полностью доверять человеку, о котором ничего почти не знаю. А вот почему отец не пытался наладить общение с собственным сыном — вопрос поинтереснее.
  
Повернув ключ в замке, я услышал его голос из-за двери:
— Это ты, Сергей?
— Я, — бросил я в ответ, снимая пальто.
Как я и думал, отец сидел за кухонным столом, перед ним дымилась кружка чая, рядом лежала разложенная карта. Он посмотрел на меня, потом на часы.