Сокрушенная империя

– Я тоже желаю для нее самого лучшего.
И именно поэтому я говорю ему, что здесь что-то не так.
– Тогда держись подальше, – отрезает Коул и уходит.
Я не могу.
Не только потому, что мое сердце против. Но и из-за этого чертового ощущения внутри, которое подсказывает, что я должен быть рядом.
Потому что она нуждается во мне.
Глава двадцать седьмая 
Бьянка 
Я нахожу Оукли в пустой аудитории.
Осторожно подхожу к нему, надеясь, что он еще не передумал насчет нашей дружбы.
– Привет.
Он замирает.
– Привет.
– Слушай, – начинаю я, делая шаг вперед, – я знаю, на днях был настоящий кошмар, но я надеюсь, мы все еще можем проводить время вместе.
Я жду, что он откажется, но, к моему удивлению, этого не происходит.
– Я работаю с двенадцати до восьми, а потом свободен.
– Обычно мои пары заканчиваются в пять, но по вторникам я освобождаюсь в семь. – Вспомнив, что Стоун сегодня работает, я добавляю: – Может быть, сегодня, после твоей работы? Можешь прийти ко мне, я закажу ужин.
Его глаза изучают мое лицо, а на губах появляется нежная улыбка.
– Приду.
Я не могу сдержать улыбку.
– Отлично.
Помахав ему рукой, я разворачиваюсь, но поскальзываюсь на мокром полу. Я уже лечу лицом в пол, но Оукли хватает меня за талию. Его дыхание щекочет мой висок.
– Ты в порядке?
Нет. Я совсем не в порядке.
Я говорю себе не обращать внимания на то, как его мускулистое тело прижимается к моей спине, а большая ладонь устроилась на животе, но это тоже самое, что сказать слепому посмотреть на звезды.
– Вроде, – выдавливаю из себя я, а затем бормочу: – Ты хочешь что-нибудь конкретное?
Сердце начинает биться чаще, когда рука на моем животе напрягается, а его нос касается волос, вдыхая мой запах.
– Ну, из еды, – шепчу я в надежде, что это заставит мой мозг отвлечься.
Голос Оукли кажется охрипшим.
– Я съем все, что ты закажешь.
Мгновение спустя он отстраняется и возвращается к мытью полов. Я собираюсь уйти, но потом вспоминаю:
– Спасибо, что научил меня водить.
Очевидно, я застала его врасплох, потому что он вздрагивает.
– Откуда ты…
– Еще одно воспоминание вернулось. – Дразняще улыбаясь, я провожу пальцами по дверной раме. – И я бы купила на ужин мятное мороженое с шоколадной крошкой, но ты его не любишь.
Он усмехается.
– Теперь люблю.
Прошлое…
– Проклятье, я просто обожаю твои сиськи, – стонет Оукли, скользя между ними своим членом.
На секунду я жалею о том, что сейчас привязана к кровати, потому что хочу прикоснуться к нему. Но тогда я бы пропустила все веселье. И оргазмы.
– Правда? – Я облизываю нижнюю губу. – Тогда покажи, как сильно.
Хищно ухмыльнувшись, он сжимает их своими огромными ладонями и сильнее толкается.
– Я собирался кончить тебе в рот… но… – его лицо меняется от удовольствия, – лучше я сделаю это на них.
Меня не должен так заводить вид его спермы на моей груди, но, черт возьми… Глубокие низкие звуки, вырывающиеся из его груди, приоткрытые губы и закрытые глаза, когда он кончает… Это так завораживает. Он как тяжелый наркотик – притупляет боль, но делает из меня зависимую.
– Боже, – хрипит он, прижавшись своими губами к моим. – Ты просто великолепна.
Я притворно ахаю.
– Для неблондинки?
В его глазах появляется игривый блеск, когда Оук прикасается к моим волосам.
– Сучка.
Я тянусь к нему, чтобы поцеловать, но он отстраняется.
– Мы еще не закончили. – Усмехнувшись, он проводит пальцем по моей груди, собирая с нее белую жидкость, и подносит к моим губам. – Убери за собой.
Глядя ему в глаза, я посасываю его палец. Его взгляд становится туманным.
– Твою мать, малышка.
Сердце колотится, когда Оукли осыпает мое тело поцелуями, останавливаясь рядом со шрамом. Я невольно вздрагиваю, потому что ненавижу, когда кто-то обращает внимание на этот недостаток.
Напоминающий мне о дне, когда вся моя жизнь изменилась.
 
Он осторожно проводит по нему кончиком пальца.
– Что произошло?
Первый порыв – соврать, но я не хочу. Не ему.
– Авария.
Я жду, что Оукли начнет задавать вопросы, но этого не происходит. Он просто касается шрама губами и бормочет:
– Но ты по-прежнему здесь. А это значит, ты сильнее того, что пыталось сломить тебя.
Слезы застревают в горле, когда я думаю о его простых, но емких словах.
Болезнь моей матери пыталась убить меня, но я оказалась сильнее.
Потому что я выжила.
Каким-то образом Оукли всегда говорит такое, что не только заставляет меня замереть, но и посмотреть на вещи под другим углом. Он очень хорошо умеет подобрать слова.
– Оукли, – шепчу я, надеясь, что это не испортит момент.
Он поднимает на меня глаза.
– Что?
– Помнишь, как я подожгла твою траву?
Его челюсть напрягается.
– Ага.
– В общем, я… немного заглянула в твой блокнот и…
– Что? – выплевывает он, вскакивая на кровати.
– Я знаю, это было неправильно, но твои стихи…
– Страдальческое дерьмо. – Его шея напрягается. – Но неважно, насколько они глупые, это личное, и ты не имела никакого права…
– Прости, – говорю я, зная, что это никак не исправит ситуацию. – Я просто… я не смогла удержаться. – Я смотрю ему в глаза, поскольку мои следующие слова намного важнее гордости. – И это не страдальческое дерьмо… я так не думаю. Они потрясающие и…
– Убирайся. – Его челюсть напрягается. – Сейчас же.
Все внутри переворачивается, когда я вижу, насколько преданным он выглядит.
– Прости меня.
– Убирайся, – повторяет он, на этот раз грубее.
– Не могу. – Я киваю на веревки на своих запястьях. – Я все еще привязана.
То, что он даже не смотрит на меня, когда отвязывает, чертовски ранит. Я мысленно ругаю себя, пока ищу одежду, потому что я и мой болтливый рот только что разрушили наши с ним взаимоотношения.
И тогда я понимаю, почему он так злится.
Дело не только в том, что я прочитала его стихи. Я посягнула на личное. Нечто, что по непонятной для меня причине заставляет его чувствовать себя уязвимым. И пока есть один секрет, который я никогда не озвучу… Есть и другой, не менее страшный. Кое-что, что я не хочу рассказывать никому, ведь меня просто не поймут…
Меня назовут больной извращенкой.
И это будет правдой, потому что я поступила неправильно.
Несмотря на то, что действовала из добрых побуждений.
Ладони начинают потеть, желудок сжимается от волнения. Если я расскажу ему, наши отношения изменятся, ведь он точно меня осудит. Но по какой-то причине мне кажется, что я должна рассказать ему, чтобы он понял, что я тоже готова быть уязвимой рядом с ним. Несмотря на то, что уверена, он решит, что я отвратительна и не захочет иметь со мной ничего общего.
– Оукли, – шепчу я.
Голова сильно кружится, и кажется, что я могу потерять сознание в любой момент из-за тревоги, переполняющей мое тело. Должно быть, Оукли по голосу понимает мое состояние, потому что все-таки обращает на меня свой взгляд.
– Что?
– Мой первый поцелуй был с Лиамом.
Я жалею об этих словах, как только они выскальзывают из моего рта, и машинально бью себя по губам ладонью, надеясь, что это заставит их исчезнуть.
По лицу Оукли невозможно понять, что он думает, и от этого мне только больше хочется добавить деталей, словно так я смогу исправить то, что сказала… несмотря на то, что это невозможно.
– Он очень расстроился, когда мы говорили о маме и ребятах, которые задирали его в школе и… – я прижимаю колени к груди, пытаясь спрятаться, – он начал говорить о том, что никогда не женится, никогда не найдет девушку, никогда никого не поцелует, и я… я не знаю. – Голос надламывается, слезы застилают мои глаза. – Я не подумала. Просто хотела, чтобы он знал, как сильно я его люблю… но он так на меня разозлился. Так сильно. – Подняв руки, я пытаюсь спрятать свое лицо, свой стыд, свое горе. – Через три дня он покончил с собой.