Сокрушенная империя

– Ох, как же я обожаю наблюдать за влюбленными парами. – Она ставит поднос перед нами. – Дайте знать, когда определитесь, и я позабочусь обо всем остальном.
Я знаю, какой торт хочу на свадьбу, с тех пор, как Сойер заглянула ко мне в комнату с крошечными кусочками рая в виде пирожных. Как только я откусила мягкий бисквит под названием «Красный бархат», я влюбилась. Но мама Стоуна не большая фанатка этого торта, поэтому она настояла, чтобы мы попробовали и другие варианты.
– Это, – она показывает на пирожное напротив нее.
Странно, что она уже решила, ведь, судя по виду, она его даже не попробовала.
Женщина улыбается.
– Это торт с лимоном и малиной.
Отодвинув морковное пирожное, которое он пробовал до этого, Стоун кладет в рот образец торта с лимоном и малиной, а затем одобрительно кивает своей маме.
Он подносит вилку к моим губам.
– Попробуй, Борн. Очень неплохо.
Я покорно съедаю кусок. Он прав… неплохо. Но это не то, что я хочу.
Желая избавиться от странного послевкусия, я отламываю кусочек «Красного бархата» и отправляю его себе в рот.
Просто потрясающе.
– Мне нравится этот, – говорю я, съедая еще кусок. – Он идеальный. – Не в силах устоять, я отправляю в рот еще одну вилку с тортом. – Какая здесь глазурь? Вкус шикарный.
Поняв, что веду себя грубо, я пододвигаю к Стоуну остатки пирожного.
– Черт. Очень хорошо.
Я борюсь с желанием сказать: «Я же говорила».
Женщина смеется.
– Для глазури используется крим-чиз. – Она записывает что-то в своем блокноте. – Многие хвалят наш «Красный бархат». Прекрасный выбор.
Стоун касается своим носом моего и целует меня.
– Тогда решено. Мы выбираем…
– Лимонный с малиной, – встревает мама Стоуна.
Нет, она не могла.
Я борюсь с желанием придушить ее.
– Простите, что?
Она показывает на лимонный торт с малиной.
– Мы выбираем этот. Просто, но элегантно.
Скучно.
Не говоря уже о том, что это не ее свадьба, и, в отличие от моего отца, она не потратит на нее ни цента.
Чувствуя очевидную неловкость, женщина смотрит то на нее, то на нас.
– Я могу подойти…
– В этом нет необходимости, – уверяет ее мама Стоуна. – Мы приняли решение.
– Нет, не приняли, – настаиваю я.
Стоун напоминает загнанного зверя.
– Мы можем попробовать еще несколько…
– Нет, – стоит на своем его мама. – Мы выбираем этот. – Она переводит взгляд на Стоуна. – Это был любимый торт твоего дедушки. Он бы хотел, чтобы такой был на твоей свадьбе.
Это очень умелая манипуляция, и говорить нечего.
Женщина, которая теперь чувствует себя еще более неловко, нервно стучит ручкой по блокноту.
– Значит, я записываю лимонный с малиной?
– Нет, – говорю я.
– Да, – шипит его мама.
Мы обе поворачиваемся к Стоуну, который выглядит так, словно раздумывает о лучшем способе сбежать отсюда.
– Стоун, выбирай, – требует его мама.
Я складываю руки на груди.
– Да, выбирай.
Стоун снова пробует «Красный бархат».
– Этот очень вкусный.
Я уже начинаю радоваться, но он съедает кусок лимонного с малиной.
– Но этот мне нравится больше.
Ну конечно. Маменькин сынок.
Я начинаю спорить, но он нежно сжимает мою руку под столом.
– Да ладно, Борн. – Он целует меня в висок. – Пусть будет, как она хочет.
Я стараюсь не обращать внимания на торжествующее лицо его матери, когда бормочу:
– Пусть.
Глава двадцать вторая 
Бьянка 
Я замедляю шаг, когда вижу Оукли, сидящего на лавочке у озера с огромным сэндвичем во рту. Возможно, меня не должно впечатлять это зрелище, но в том, как его зубы впиваются в еду, есть что-то животное.
Я не могу отвести взгляд.
Некоторые люди настолько интересны, что все остальные кажутся скучными на их фоне.
– Привет.
Оукли двигается, освобождая для меня место.
– Привет.
Я кладу рядом сумку и пакет с пирожными на пробу.
Учитывая то, что мы – вернее, мать Стоуна – уже приняли решение, наверное, нет смысла в том, чтобы забирать их домой, но я подумала, что заслуживаю небольшое угощение.
 
– Сегодня хорошо, – я гляжу на озеро.
Замерев и не донеся сэндвич до рта, он резко переводит на меня взгляд.
– Не делай этого.
Я злюсь.
– Чего?
– Не разговаривай о погоде. – Он зараз съедает то, что осталось от сэндвича. – У нас никогда не было этих дурацких разговоров.
Я собираюсь напомнить ему, что не помню, что мы делали или не делали, – и он сам отказывается мне об этом рассказывать, – но меня удивляет его неожиданная искренность. И то, как легко я чувствую себя в его присутствии.
Я внезапно понимаю, что никогда не чувствовала себя настолько собой, как сейчас, с ним. Что странно, ведь я все еще пытаюсь понять, кто я.
– Ладно, никаких разговоров о погоде. – Тревога начинает одолевать меня, когда я замечаю несколько студентов, идущих в сторону озера. Джейс и Коул могут появиться здесь в любой момент и увидеть нас. – Не хочешь прогуляться куда-нибудь еще?
Оукли резко отвечает:
– Нет.
Допустим.
Это практически смешно, потому что Стоун как мог избегал моих братьев… в то время как Оукли ни капли не напуган. Не то чтобы я вообще должна сравнивать их. Они абсолютно разные. Как огонь и вода.
Достав из пакета коробку, я открываю ее. Должно быть, та женщина пожалела меня, поскольку я вижу внутри три кусочка «Красного бархата».
Я радостно беру один и откусываю.
Оукли с любопытством разглядывает коробку. Учитывая то, что он только что пообедал, я практически уверена, что он не голоден, но все равно предлагаю ему кусочек:
– Будешь?
– Еще как буду.
Он воодушевленно берет один и жадно кусает его. Мгновение спустя Оукли корчит недовольную мину.
– Этот явно не по мне.
Мне приходится сдерживать смех, потому что он говорит о лимонном с малиной.
– Да, согласна.
Оук кладет его обратно в коробку и берет морковный.
– Этот очень даже ничего.
Я удивлена, что он вообще смог понять вкус, потому что через секунду кусочка уже не было. Очевидно, имея бездонную яму вместо желудка, Оукли засовывает в рот «Красный бархат». Глаза закрываются, а после у него вырывается низкий стон… Он явно наслаждается.
– О, да, – вздыхает он.
По моему позвоночнику ползет желание, и я едва не роняю эту чертову коробку.
Внезапно я понимаю, что он видел меня голой.
И довел до лучшего оргазма в моей жизни.
Когда Оукли подносит большой палец к губам и облизывает его, я с трудом заставляю себя не думать о том, что еще он может делать своим языком.
– Этот просто потрясающий.
Я облизываю сухие губы.
– Ага.
Он наклоняет голову.
– Почему ты так странно себя ведешь?
Я выпрямляю спину.
– Я не веду себя странно.
Абсолютно точно веду.
Его взгляд пронзает меня насквозь.
– Ведешь. – Аквамариновый взгляд опускается на мои губы, задерживаясь на них. – Не нужно так на меня смотреть, малышка.
От его слов и этих пронизывающих глаз у меня бегут мурашки.
– А то что?
Оукли наклоняется так близко, что его дыхание начинает щекотать мое ухо.
– Я нагну тебя на этой лавочке, зубами сорву твои трусики… – он проводит кончиком носа по моей шее, – и трахну так, что весь колледж услышит, как ты кричишь мое имя.
Внезапно у меня начинает кружиться голова, тело напрягается, и соски проступают сквозь одежду.
– Я…
Недалеко от нас кто-то прочищает горло. Громко. Повернув голову, я вижу Сойер. Ее карие глаза широко распахнуты… а губы бормочут молитву.
Подвинувшись, я создаю необходимую дистанцию между собой и Оукли.
– Привет, Сойер.
– Привет, – ее взгляд мечется между нами, – ребята.