Всегда, всегда? (сборник)

Она усмехнулась и проговорила:
– Саша, Саша… Никакой перспективы. Я совершенное «не то». Вы хороший, порядочный мальчик.
– Из хорошей семьи, – зло подсказал я ей.
– Конечно, – упрямо продолжала она, – из хорошей семьи. Мне про вас Валентина Дмитриевна все рассказала… Как вас на кафедре оставляли, аспирантуру предлагали, а вы из каких-то донкихотских соображений… в милицию…
– Это все ерунда, – перебил я ее, – главное – я могу ушами шевелить.
– Я старше вас, – веско произнесла она.
– Я знаю. Вы уже на пенсии, и у вас вставная челюсть.
– У меня ребенок, – добавила она.
– У меня тоже! Вы меня не переторгуете.
Она вздохнула, наклонилась и сильно выжала в ведро тряпку. По всему было видно, что ей часто приходилось иметь дело с невменяемыми.
– Саша… – грустно сказала она. – Все. Не морочьте себе голову. Выкиньте эту глупость из своей светлой головы. – Подняла ведро и, не оглядываясь на меня, вошла в подъезд.
Я сидел на лавочке у подъезда и смотрел на акробатику падающих листьев. Куда их только не заносило… Так, ты готов, сказал я себе, иди домой. И действительно хотел подняться и идти домой, потому как ну что здесь высидишь? Но в эту минуту из подъезда вышла Надя, в тех же брюках и свитере, в той же косынке. Села рядом со мной, неторопливо раскатала засученные рукава свитера и, щурясь от солнца, сказала, как будто и не уходила:
– А мне на днях ордер должны выдать. Будет у нас с Митькой квартира, свой дом, своя крепость. И заживем мы как боги – в покое и благодати.
– А я? – спросил я.
– А вы идите домой, Саша, – мягко сказала она.
* * *
– Ну, что? – с живым интересом спросила баба, открыв дверь. – Что он сказал, этот Булдык?
– Сказал, что больше не будет. Дал честное пионерское.
– Вот видишь, Саша, ты сегодня действительно сделал полезное дело, – серьезно и с увлечением продолжала баба, – если б все, что ты делаешь…
– Баба, кончай классное руководство, – перебил я ее. – Не трогай меня, ладно?
– Ладно, ладно, я понимаю, ты устал… Да, ты знаешь, что в нашем домоуправлении собираются организовать кружок «Государство и право»!
Я поплелся мимо нее в детскую, снял форму, стал медленно натягивать домашнее.
– И я подумала, что ты бы мог выкроить время и вести этот кружок.
– Никогда! – отрезал я. – Лучше сдохнуть, чем втравиться в ваше жэковское мероприятие. И я же просил, баба, не трогать меня сейчас, хоть пять минуточек.
– Кто тебя трогает! Я просто рассказываю.
Я повалился на тахту, лицом в подушку. Баба села рядом.
– Люська из третьего подъезда просила, чтоб ты помог ей картошку с рынка принести, все-таки зима на носу, а она одна. Я обещала, что ты обязательно поможешь…
Я молчал, уткнувшись лицом в подушку.
– Да! – воскликнула она обрадованно, словно вспомнила что-то важное. – Ты знаешь, почем литр теперь носит молочница молоко тете Соне?
Я сел на тахте, отшвырнул подушку и заорал:
– Я же просил! Можно меня оставить в покое?! Могу я полчаса пожить без твоих домоуправлений, люсек и тетьсонь? Имею я человеческое право подумать о чем-то своем? Вдруг мне тошно сейчас, вдруг мне не до твоей Люськи, может быть такое или нет?!
– По пятьдесят копеек… – тихо, по инерции закончила баба, поднялась и, прежде чем прикрыть дверь, сказала с оскорбленным видом: – Негде котику издохти…
В молодости дед несколько лет служил в Белоруссии, поэтому баба знает много белорусских словечек и поговорок.
Я лежал и слышал, как пришла со двора Маргарита, с грохотом бросила в коридоре железные совок и лопатку, крикнула:
– А где Саша?
И баба ей ответила тем же оскорбленным голосом:
– Вон твой Саша, в детской, ходит-ищет: «А где здесь у меня был пятый угол?»
Маргарита ничего не поняла, погрохотала в коридоре фанерным своим ящиком с игрушками и опять хлопнула дверью – побежала во двор, к друзьям. Уже на лестнице слышен был ее пронзительный вопль: «Юсупка! Только попробуй своим проклятым самосвалом наезжать…» – и все затихло. Маргарита оракул и лидер всей дворовой малышни. В этом она не в меня и не в Ирину, а, наверное, в бабу с дедом.
 
Потом пришел дед, и я слышал, как баба кормила его на кухне и они о чем-то тихо переговаривались.
Зазвонил телефон. Я перевернулся на спину, протянул руку и снял трубку. Это звонил Гриша.
– Ага. Ну, слушай, – не здороваясь, начал он. – Звонил я, значит, туда…
– Куда? – тупо спросил я и сразу спохватился и выкрикнул: – Да, да! Слушаю!
– Твой веселый действовал не один, их двое было… Товарные вагоны обчищали… Обходчик помешал, они его убрали… – Григорий говорил медленно, не договаривая, не называя, как водится, имен… – С кражей этой, квартирной, конечно, не было придумано заранее, но когда взяли – сориентировался и быстро сообразил…
– …Что даже удобнее отсидеться у нас под крылом, – глухо продолжил я. – Ну, спасибо тебе, Григорий.
– Не за что, хрыч… Дело попало к парню одному, с которым вместе работали. Завтра подробнее расскажу.
Я положил трубку.
Значит, такое дело… Значит, месяц я танцевал на ниточках под управлением артиста Сорокина. Все прекрасно было задумано, и следователь попался удобный – замечательный олух Саша. Да вот оказия – транспортники, черти, хорошо работают, замели…
В этот момент в комнату вошла баба и присела возле меня. На вилке она держала горячий, поджаристый, с янтарными боками пирожок.
– Баб, – спросил я, – в кого я такой бездарный?
– Ты не бездарный, – ответила она, – просто ты занят не своим делом.
– А какое мое дело? – полюбопытствовал я. – Ты укажи мне, я побегу его делать.
– Не лезь на рожон, – сказала баба устало, – ты спросил, я ответила… На вот, первый пирожок попробуй. – И спросила, дружески подтолкнув меня локтем: – Саня, а ты что – так и не придумал повода для встречи?
Я сказал ей с тихим отчаянием:
– Чего ты веселишься? Ты знаешь, кто она? Она дочка твоего Булдыка.
Я еще в жизни своей не видел, чтобы человек так вытаращивал глаза. Я даже испугался за бабу. Это мне уже показалось каким-то фокусом, чудовищной демонстрацией сверхъестественных возможностей человеческого глаза. Чтобы вывести ее из шокового состояния, я кивнул на пирожок и спросил:
– С картошкой?
– С капустой, – пролепетала баба. – Саша, ты нас убьешь.
– Ты всю жизнь знаешь, что я люблю с картошкой, и всю жизнь печешь с капустой, – сказал я, – для своей Маргариты. – Снял пирожок с вилки и стал машинально жевать его.
– Это серьезно? – трагическим голосом спросила баба.
Она так и сидела с поднятой вилкой, как Нептун с трезубцем.
– Очень. Я ее люблю.
Баба медленно, как-то лунатически поднялась и, не глядя на меня, вышла из комнаты. И в это время зазвонил телефон. Я снял трубку.
– Привет, Санек! – крикнула Ирка из столицы нашей Родины.
– Здорово, – буркнул я.
– Ну, как вы там? Как вы живете?
– Нормально, – сказал я. – Как ты?
– Ой, Санек, такая неприятность у нас! Я ведь чего звоню…
– А что случилось? – быстро спросил я.
– Ну, так ведь в той посылке, что баба нам прислала, обе банки с айвовым джемом разбились.
– Ну. – Я ничего не понимал. – А что случилось?
– Банки с джемом разбились, обе. Начисто. Без джема мы остались, ты так бабе и скажи.
– Ирка, – спросил я, – а что у тебя случилось-то?
– Тьфу! – воскликнула моя божественная сестра. – Позови бабу к телефону!
И тут я понял наконец, что у нее случилось. Несчастье стряслось. Беда. Банки разбились. Обе. Начисто.
– Слушай, – тихо спросил я, – а ты собираешься зимой приехать?
– Зачем? – спросила она.
– Ты собираешься зимой приехать?! – заорал я. – С ребенком повидаться?!
– Ты что, с цепи сорвался? – как-то беспомощно проговорила она. А я и в самом деле с цепи сорвался.
– Ты ребенка своего собираешься увидеть?! – орал я. – Ты хоть помнишь, что у тебя дочь есть?! Или ты совсем с той сигаретой на канате запрыгалась?!