Подозрительные обстоятельства
И вдруг меня поразила ужасная мысль. Мать, уже год не имеющая работы, тоже оказалась не у дел в Голливуде. Конечно, ее не выбросили — кто же станет выбрасывать живую легенду. Но даже легендарные актрисы, когда они становятся слишком уж легендарными, не сразу находят фильм стоимостью в шесть миллионов долларов.
Теперь, когда Норма умерла, кто будет играть эту нестареющую пылкую любовницу? В самом деле, кто?
«Держи себя в руках, Ники, — приказал я себе. — Не давай волю писательскому воображению. Норма упала с лестницы. Любой может упасть с лестницы». И все же на мгновение меня пробрал озноб.
— Теперь понятно, — пробормотал я. — Мать стала порядочной шишкой с тех пор, как Норма Шерер сыграла Марию-Антуанетту. Куртизанка Нинон де Ланкло? Что же, она может сыграть и куртизанку.
— Мать, мать, мать. — Моника подергала меня за рукав. — Боюсь, что великая Анни Руд сумела привить своему отпрыску комплекс неполноценности.
Монике следовало бы знать, что даже любовнице не положено влезать в чужую душу, когда ее не просят. Моника слишком любила удовольствия, чтобы разбираться в подобных вещах, и в этот вечер мы несколько отдалились друг от друга. Но французские девушки не умеют подолгу дуться. Кроме того, я совсем забыл, что Моника живет у одной из тех старых мегер, которые постоянно звенят ключами, угрожая запереть дверь, и мне не оставалось ничего другого, как отвезти ее домой.
Было уже поздно, когда я вернулся к себе, и едва лег в постель, — тут же уснул, не успев даже подумать о матери.
Утром пришла Моника, чтобы приготовить мне завтрак. Еще одно удивительное ее качество! Ну можно ли представить себе даже самых лучших рыжеволосых девушек Калифорнии, которые по утрам являлись бы к возлюбленным, чтобы приготовить кофе и яичницу?
Пока я принимал душ, в дверь постучали. Я услышал, как Моника открыла кому-то. Потом вошла в ванную и протянула мне телеграмму.
Я вскрыл ее и прочитал: «Немедленно возвращайся домой. Мама».
Я уставился на телеграмму, затем перевел взгляд на Монику. Во мне клокотала целая буря чувств, но преобладал гнев. Оставить Монику? Теперь, когда жизнь только началась?! Я выскочил из ванной, натянул халат и устремился по лестнице за почтальоном.
Взяв у него чистый бланк и торопливо написав: «Возвращение абсолютно невозможно. Роман решающей стадии. Ники», я вернулся к Монике.
— Не беспокойся, я заставлю ее отказаться от этой мысли.
Мы обнялись. Но праздничное настроение исчезло. Я чувствовал: надвигается что-то трагическое. Мы забыли о кофе.
А еще через несколько часов стук в дверь возвестил о новой телеграмме.
«Ужасно жаль дорогой. Объяснять слишком сложно. Настаиваю немедленном возвращении. Любящая мама».
Я пробормотал «ничего не поделаешь» и заказал билет на вечерний самолет. В мрачном зале ожидания я заключил Монику в жаркие объятия.
— о, Моника, я вернусь, клянусь тебе. Я постараюсь как-нибудь выкрутиться…
Потом появился автобус. Весь путь до Орли я думал о Монике. Но когда самолет пересек половину Атлантики, лицо Моники стерлось у меня из памяти и его место заняло лицо матери. «Она не стала бы зря посылать телеграмму, — подумал я. — В чем дело: Норма и ее смерть?»
Неожиданно все мои заботы показались ничтожно мелкими. Мать попала в беду. Она нуждается во мне.
Глава 2
В аэропорту Лос-Анджелеса меня никто не встретил — ни мать, ни Пэм, ни даже Джино, на которого, помимо всего прочего, были возложены обязанности шофера. Я подождал немного, а потом взял такси и отправился в Беверли-Хиллс, где мы снимали особняк в итальянском стиле. Его сдал матери один писатель-продюсер. Сам хозяин сейчас находился в Бирме и был занят описанием жизни не то Неру, не то Будды, не то Марко Поло. Многие годы мать собиралась купить собственный дом, но так этого и не сделала — ближайшие друзья всюду предоставляли ей плаццо и виллы, особняки и огромные дома, а она не решалась отказать из боязни обидеть.
В такси я развернул газету, купленную в аэропорту, но не нашел там ничего особенного, кроме объявления, что похороны Нормы состоятся в пять часов. Да еще Летти Лерой спрашивала: «Не разразится ли скандал?», что могло иметь отношение к кому угодно.
Подъехав к дому, я обнаружил, что у меня нет денег расплатиться с таксистом — забыл разменять чеки в аэропорту. Я велел шоферу подождать и бросился в дом.
В мраморном холле, со всей обстановкой, похоже, вывезенном из Европы, у статуи голого бородастого мужчины возле бассейна с золотыми рыбками сидела незнакомая мне девушка. Она разговоривала по телефону.
— Нет. Мне очень жаль, но миссис Руд сейчас не может подойти… Да, да, конечно, она придет. Норма Дилэйни была ее лучшей подругой. Да, да, конечно, она убита горем.
Я подошел ближе. Девица была молода и хороша собой: зеленоглазая, с роскошными рыжими волосами, рассыпанными по плечам, как у Кэрол Ломбер, которой она, несомненно, подражала. Я воспринял все эти детали беспристрастным взглядом — разве теперь до рыжих калифорниек?
— Ссудите меня, пожалуйста, пятью долларами, — сказал я, когда она положила трубку.
Девица внимательно посмотрела на меня холодными зелеными глазами.
— Вы, должно быть, шутите?
— Внизу ждет такси.
— А почему бы вам не попросить больше? Чтобы уж сразу обеспечить себе и ужин…
И тут я понял, что она мне не нравится. Нет ничего хуже девушек, возомнивших себя умными и самостоятельными.
— Может, бросим состязаться в остроумии? Я — сын Анны Руд.
— О, — сказала она, — в таком случае вы получите деньги.
И протянула мне пятидолларовую бумажку, которую достала из своей записной книжки.
Снова зазвонил телефон. Я заплатил таксисту и вернулся с чемоданом в холл. Девушка бросала в бассейн золотым рыбкам корм из металлической коробки. Она подняла голову и явно скептически осмотрела меня с головы до ног. Но, спасибо Монике, взгляды таких красоток меня более не волновали.
— Так вы и есть тот божественный сын, который пишет божественный роман в Париже?
Я пропустил ее вопрос мимо ушей.
— Где все?
— Если под всеми вы подразумеваете свою мать, то она наверху. — Девица мило улыбнулась. — А поскольку вы явно изнываете от любопытства, вам будет интересно узнать, что я — новое приобретение. Прелесть Шмидт, секретарь секретаря, подруга золотых рыбок.
— Прелесть?!
— В год моего рождения в низших кругах общества Сан-Бернардино имя Прелесть было самым распространенным. Хотите что-нибудь заметить по этому поводу?
Когда я уезжал, здесь работала девушка, помогавшая Пэм. Ее звали Бернис. У нее был хронический насморк и больной отец.
— Что случилось с Бернис? — спросил я.
— Ее уволили два месяца назад. А я — новая метла.
Зазвонил телефон. Она взяла трубку.
— Доброе утро. Резиденция миссис Руд. Нет, боюсь, это невозможно… Никаких комментариев… Нет. — Она бросила трубку и повернулась ко мне. — Я обожаю этот дом. Всю жизнь мечтала отвечать по телефону «Никаких комментариев».
Было ясно, что звонившие интересуются самочувствием матери. Я и сам волновался, но мне не хотелось обнаруживать беспокойство перед одной из тех современных девиц, которых хлебом не корми, только дай сунуть нос в чужие дела. И уж, конечно, не перед этой «метлой».
В противоположном конце холла был еще один бассейн, и Прелесть Шмидт перешла к нему, перетащив с собой телефон.
— Мои ноги, — пробормотала она. — Эти рыбы загонят меня в гроб.
«Ничего-ничего, голубушка», — злорадно подумал я и, подхватив чемодан, побежал наверх.
Мы так часто меняли дома, что я мог бы заблудиться в любом из них. Комнату матери я нашел только потому, что дверь была полуоткрыта, и я заметил розовую стену. В какой бы дом мы не въезжали и сколь бы непродолжительным было там наше пребывание, мать прежде всего отделывала свою комнату в розовый цвет. С безрассудной опрометчивостью, которая была всем известна, она тратила тысячи долларов на благоустройство домов своих друзей, и мне иногда казалось, что это — одна из причин, почему они так охотно предлагали ей свои жилища.