Короли Падали (ЛП)

Его предплечье опирается на кузов грузовика рядом с моей головой, и я наблюдаю, как его пальцы сжимаются в крепкий кулак. Он сжимает мою руку, переплетая костяшки своих пальцев с моими, и тяжело дышит мне в ухо, пока входит и выходит из меня.
Давление нарастает у меня в животе, пока он сжимает мою руку, почти раздавливая ее в своих. Слезы текут по моим вискам, и я закрываю глаза, желая, чтобы мой мозг перенес меня куда-нибудь еще.
Выругавшись, он взрывается внутри меня, горячие струи жидкости пульсируют от его оргазма. Его тело содрогается, и его дыхание становится неглубоким у моего уха, пока он не замирает напротив меня. Я чувствую, как его лоб прижимается к моей ключице, и он дрожит, его прерывистое горячее дыхание согревает мою кожу.
Облегчение наступает мгновенно. Тоски нет.
Требуется несколько мгновений, чтобы серьезность происходящего навалилась на меня, чтобы чувство вины поглотило меня. Прикрывая ладонью глаза, не в силах больше сдерживаться, я разражаюсь слезами, в то время как стыд обволакивает меня, затягивая в свои удушающие глубины.
Кадмус выходит из меня и прислоняется спиной к стенке грузовика, подтягивая колени. Он поглаживает свой череп взад-вперед, и я понимаю, что с ним не все в порядке. Несмотря на наркотики, что-то большее и темное завладело им. Что-то более могущественное.
Единственное, что может отвлечь меня от ненависти к самому себе прямо сейчас.
— Кадмус?
Нахмурив брови, он смотрит вдаль, как будто снова потерялся в другом мире.
Боль в моей груди почти сильнее, чем та, что пронзила мое лоно, когда я смотрю, как он тоже ломается.
— Прости, что… заставила тебя пройти через это.
— Ты не та, кто это сделал. Его глаз дергается, и он поводит плечом.
— Это мое искупление за все ошибки, которые я совершил. Вот как Бог наказывает меня. Напоминая мне, что я меньше чем слабак.
— Ты не слаб. Ты один из самых сильных мужчин, которых я когда-либо знала.
— Ты спрашивала о моих шрамах. Там, у водопада. Он проводит запястьем по глазам и принюхивается.
— Шолен не оставлял мне этих шрамов. Я сделал это с собой.
— Зачем тебе это делать?
— Они хотели отправить меня обратно в туннели, но я отказался. Поэтому они поместили меня в изолятор. Потирая рукой затылок, он качает головой.
— Они кое-что знают. Вещи, о которых я никогда не говорил. Я не знаю как, но они знают.
Вот где он рассказывает мне правду. Тайна того, что с ним случилось, и часть меня не готова. Не после того, что мы только что сделали, но я должна знать. Я должна знать, что с ним случилось. Как они могли превратить такого сильного и непревзойденного Альфу в сломанную оболочку человека.
— Какие вещи они знают?
Нахмурившись, он отводит взгляд, и на мгновение мне кажется, что он снова все испортит. Запечатывает хранилище, чтобы я никогда не была посвящена в те темные тучи, которые постоянно омрачают его ясные глаза. Крошечные трещинки его страдания проступают в подергивании его лица, как будто он отчаянно пытается сдержать эмоции.
— В моем улье, когда мне было около тринадцати лет, мне нравилась девушка. Ей было, может быть, пятнадцать или шестнадцать. Слезливая улыбка проливает немного света на мрачное выражение его лица.
— Я ей тоже нравился. Но мой старик был гнилым ублюдком. Он тоже положил на нее глаз. Нога все еще согнута перед ним, он сидит обнаженный и уязвимый, раскрываясь передо мной.
— Итак, однажды ночью мы улизнули и встретились под звездами. Она научила меня кое-чему о небе и созвездиях. И как целоваться. Опустив взгляд, он перебирает свои пальцы, как будто нервничает.
— Мой старик нашел нас. Он и пара приятелей. Он сказал, что я слишком маленький и тощий для такой женщины, как она. Губы подергиваются, он поднимает взгляд достаточно, чтобы показать отвращение, окрашивающее его лицо.
— Они изнасиловали ее у меня на глазах. Я не мог ей помочь. Все, что я мог сделать это было слушать ее крики, когда каждый из этих ублюдков по очереди трахался с ней. И когда мой старик закончил, он сказал мне, что она достаточно слаба, чтобы я мог овладеть ею. Из его глаз выкатывается слеза, блестя на щеке.
 
— Я пролежал с ней всю ночь под этими звездами, обнимая ее, когда она плакала у меня на груди. А утром я нашел ее лежащей рядом с пустынным терновым яблоком. Рядом с ней обломались белые лепестки. Она покончила с собой, съев растение. Следует долгая пауза, и хотя я должна что-то сказать ему, заполнить эту пустоту словами утешения, я не могу. Я ничего не могу говорю ему. Он смотрит вдаль, ни на что конкретно.
— Должно быть, я был единственным ребенком в Калико, у которого за этими стенами не было ничего получше.
Мое сердце разрывается из-за Кадмуса, когда я смотрю, как он распадается на моих глазах.
— Когда они поместили меня в изолятор… Зажмурив глаза, он как будто видит все это снова в своем воображении.
— У меня были видения того, как я был своим отцом. Насиловал ее. Снова, и снова, и снова, — говорит он сквозь стиснутые зубы.
—Каждый раз, когда я закрывал глаза, я слышал, как она выкрикивает мое имя. Я чувствовал, как она борется подо мной. И каждый гребаный раз, когда я открывал глаза, девушкой была ты. Смотрела на меня. Умоляла меня остановиться. Твое лицо было бледным, как те цветы.
Слезы наворачиваются на мои глаза, когда его разбитые части, наконец, начинают складываться в картину, которая объясняет его столь же разбитый разум. Дело не в том, что они знали о его прошлом, а в том, как они манипулировали его разумом, превращая его самые травмирующие воспоминания в кошмарную реальность.
—Ты никогда не причинял мне боли. Ни разу.
— Ты была единственным светом для меня. Они украли и это тоже и бросили меня во тьму. То, что я не могу перестать видеть, открыты мои глаза или закрыты. Глаза наполняются слезами, он прижимает кулак к вискам, и из его носа вырывается резкий вдох, пока он пытается сдержаться.
— Им не нужно было оставлять эти шрамы на моем теле. Они уже были у меня в голове.
На четвереньках я подползаю к нему и отталкиваю его массивные руки в сторону, втискиваясь между его согнутых ног. Прижав голову к его груди, я чувствую, как его мышцы сокращаются подо мной, когда он всхлипывает, и его руки обвиваются вокруг меня.
— Мне жаль, что я так поступила с тобой, — шепчу я. — Мне так жаль, Кадмус.
  
ГЛАВА 6
 
РЕН
Рядом со мной потрескивает огонь. Мои руки дрожат, когда я опускаюсь между бедер, туда, где ощущение влажности пробудило меня от грез, и я собираю влагу пальцами, поднимая ее к свету.
Кровь.
Густая и красная, она полностью покрывает мои пальцы. В последний раз, когда из меня вытекла кровь во время беременности, я потеряла ребенка и проснулась оттого, что им питались Рейтеры.
Когда боль в моем животе снова пробуждается к жизни, я рычу, скручиваясь от боли.
— Рен? Что это?
Я не отвечаю Шестому, опасаясь, что он будет винить себя за это, но я подозреваю, что это мой второй случай, и мое тело просто не создано для беременности. Вместо этого я тихо рыдаю про себя, дрожа, когда мной овладевает агония.
— Рен! Он, несомненно, нашел кровь.
— Черт! Дрожащей, но нежной рукой он обхватывает мою щеку, приближая мое лицо к своему.
Я не хочу смотреть на него. Я не могу. И я благодарю за слезы, которые размывают его лицо.
— Я собираюсь позвать акушерку. Я сейчас вернусь.
Я хватаю его только за зад, прежде чем он оборачивает одеяло вокруг нижней половины тела и проламывается через плетеную дверь, зовя Хасею, пожилую женщину, которая приняла роды у нескольких женщин в нашем улье. Известно, что она очень опытна в таких делах, но если это следует за тем, как я была беременна в последний раз, боюсь, даже она не сможет мне помочь.
— Это не чрезмерно и не необычно после полового акта, — говорит Хасея, надавливая на мой живот двумя пальцами внутри меня. Хмурое выражение на ее лице добавляет страха к дискомфорту, который уже бурлит внутри меня.