Императорские изгнанники (ЛП)

- Могу представить. - Катон знал, насколько скрупулезно обидчивые сенаторы, более склонные к традиционным взглядам, относились к социальным различиям. Они рассматривали случайность рождения, которая дала им огромные привилегии, как некое право, данное богами, относиться ко всем другим людям как к неполноценным от рождения. Наигранный вид превосходства худших из них действовал ему на нервы. Даже если они думали, что их дерьмо пахнет лучше, чем у немытой черни, это было не так. Более того, как правило, большую часть содержимого их головы занимало все то же дерьмо, а не та остаточная материя, принимаемая ими за мозг. Мысль о том, что император демонстрирует миру свою низкорожденную женщину и утирает им нос этим фактом, привела бы наиболее чувствительных сенаторов в заговорщицкое безумие. Нерон играл в опасные игры, даже если и не подозревал об этом.
- Тогда я оставлю вас заканчивать вашу трапезу, господин. - Трактирщик кивнул Катону и его товарищам и отошел к своему табурету в конце стойки.
Макрон сделал быстрый глоток вина из своей чаши, затем рыгнул и улыбнулся. - Похоже, в Риме все изменилось к лучшему. Если повезет, эта змея Паллас направится в подземный мир и больше не причинит нам неприятностей. За это стоит выпить.
Но его друг не отреагировал на приглашение, задумчиво глядя вниз.
- Что случилось, Катон? Нашел способ увидеть обратную сторону ситуации? Хоть раз, почему бы не отпраздновать хорошие новости?
Катон вздохнул и взял свою чашу. - Справедливо. Но скажи мне, мой друг, исходя из нашего предыдущего опыта, как часто плохие новости сменяют хорошие?
- Да, к фуриям долбанный пессимизм и насладимся вином, почему бы и нет?
Петронелла толкнула его локтем. - Следи за языком! Ты хочешь, чтобы молодой Луций заговорил как ты?
Макрон взглянул на мальчика и подмигнул. Луций ухмыльнулся.
- Тогда будем надеяться, что я ошибаюсь, - сказал Катон. Он поднял чашу. - За Рим, за дом и за мирную жизнь. Мы это заслужили.
*************
ГЛАВА ВТОРАЯ
«Возвращение домой по-прошествии нескольких лет всегда сопряжено с некоторым неудобством», - размышлял Катон, когда они въезжали в столицу и пробирались по ее многолюдным улицам. Несмотря на то, что его чувства были переполнены знакомыми видами, звуками и запахами города, что-то в нем казалось странным и тревожным. Это чувство, что все ушло вперед, и он вдруг стал чужим в том месте, где родился и вырос. Кроме того, город ощущался теперь каким-то маленьким. Когда-то Рим был для него целым миром, огромным и всеобъемлющим. Казалось невозможным поверить, что его улицы, храмы, театры и дворцы можно превзойти в своем великолепии, что ассортимент предлагаемых развлечений может быть где-то лучше, что изысканность его библиотек и ученых может сравниться с каким-либо другим городом в империи или за ее пределами. Однако с тех пор, как Катон покинул город, он успел увидеть богатство Парфии и Великую библиотеку в Александрии, чьи галереи раскинулись в тени возвышающегося маяка Фароса, гораздо выше и внушительнее любого здания в Риме. «Но потом, - рассуждал он, - все места, как и все впечатления, кажутся менее впечатляющими, когда мы снова их посещаем. Опыт постоянно преобразовывал восприятие памяти, так что воспоминания о его первоначальном удивлении теперь казались немного постыдной наивностью».
Несмотря на это, в погружении в привычное было что-то приятное. Вымученное чувство причастности, решил он, лучше, чем отсутствие корней. Несмотря на вонь сточных канав и мусора на улицах, здесь ощущался теплый аромат свежеиспеченного хлеба, древесного дыма и пьянящий запах специй с рынков. Вспоминаемые переулки и широкие улицы вставали на свои места, пока они прокладывали свой маршрут рядом с императорским дворцом, пересекали Форум и поднимались по склону Виминальского холма, проходя через переполненные и разрушающиеся многоквартирные инсулы в трущобах у подножия холма. Взяв Луция за руку, чтобы убедиться, что людской поток не раскидает их на узкой оживленной улице, Катон посмотрел вниз и увидел возбужденный блеск в глазах сына, когда тот бросил взгляд на суетящихся вокруг людей.
 
- Знаешь. Когда мы покинули Рим, ты, был слишком мал, чтобы помнить об этом месте.
- Я помню, отец, - вызывающе ответил Луций. - Мне шесть лет. Я не ребенок.
Катон рассмеялся.
- Я никогда не говорил, что ты малыш. Ты быстро растешь, мой мальчик. Слишком быстро, - добавил он с горечью.
- Слишком быстро?
- Ты поймешь, что я имею в виду, когда сам станешь отцом.
- Я не хочу быть отцом. Я хочу быть солдатом.
Выражение лица Катона ожесточилось, когда в его мыслях промелькнули как душераздирающие, так и славные воспоминания.
- Когда придет время, мы об этом поговорим, если это действительно то, чего ты хочешь.
- Я этого очень хочу. Дядя Макрон говорит, что я буду хорошим солдатом. Таким же, как ты. Я даже буду командовать своей собственной когортой. - Он протянул свободную руку и потянул Макрона за тунику. - Так ты сказал, не так ли, дядя Макрон?
- Ты прав, мой мальчик. - Макрон кивнул, крепко держа Кассия за поводок. Возбужденный обилием запахов и звуков вокруг, пес стремился исследовать все вокруг.
- Быть воином у тебя в крови. Это сделает из тебя мужчину.
Катон почувствовал, как его сердце замирает при виде этой перспективы. В отличие от своего друга, он не рассматривал войну как возможность обрести славу. В лучшем случае это было необходимое зло. Последнее средство, когда все попытки найти мирное решение споров между Римом и другими империями и царствами терпели неудачу. А также для восстановления порядка в случае восстания или другого гражданского конфликта. Он знал, что Макрон мало симпатизировал его взглядам на этот вопрос, и поэтому они вдвоем редко обсуждали этот вопрос в лоб. Именно поэтому Катона раздражало то, что Макрон поощрял его сына. Он достаточно хорошо знал своего друга, чтобы понимать, что это не попытка использовать Луция в качестве посредника в их дискуссиях с расходящимися взглядами; просто невинное поощрение. Это еще больше затрудняло противодействие, ибо могло показаться, что он слишком остро реагирует. Отвлечение внимания было бы лучшей стратегией.
- Мы должны найти тебе наставника, как только устроимся, Луций.
Мальчик нахмурился.
- Не хочу. Я хочу играть с дядей Макроном и Петронеллой.
Катон вздохнул. - Ты прекрасно знаешь, что они скоро покинут Рим. Тебе понадобится кто-то, кто присмотрит за тобой и начнет твое образование, когда Петронеллы больше не будет рядом.
Она бросила на него мрачный взгляд. - Я научила его буквам и цифрам, хозяин. И немного читать.
- Да я знаю. Прошу прощения… Я благодарен тебе. Заменить тебя будет непросто.
Успокоившись, она кивнула. - Я попробую найти кого-нибудь, кому вы можете доверять. Я поспрашиваю других домочадцев на Виминале. Наверняка найдется кто-то, кто сможет занять мое место.
- Любовь моя, - улыбнулся Макрон, - никто не сможет занять твое место. Ты практически вторая мать для парня.
- Я не хочу, чтобы она уходила, - пробормотал Луций, опустив взгляд. - Разве они не могут остаться?
- Мы уже говорили об этом, сын, - ответил Катон. - У них своя жизнь, которую они должны вести.
- Разве ты не можешь приказать им остаться, отец?
- «Приказать им?» - Макрон зарычал от смеха. - Хотел бы я посмотреть, как кто-нибудь прикажет Петронелле сделать что-нибудь. Я бы заплатил хорошие деньги за то, чтобы посмотреть, как их растерзают и сотрут в порошок.
 
Они свернули на улицу, где стоял дом Катона. По обеим сторонам улицы располагались небольшие магазины, арендованные у владельцев больших домов, которые находились за ними. В ближнем конце улицы находилось несколько многоквартирных домов, которые уступали место домам более богатых соседей. Входы в большие дома располагались между магазинами и представляли собой большие двери с шипами на улицу. Когда они дошли до дома Катона, он увидел, что по обе стороны скромной лестницы, ведущей с улицы к парадной двери, по-прежнему работают торговец скобяными изделиями и пекарь, которые арендовали у него помещения. Он ненадолго остановился, чтобы полюбоваться аккуратно ухоженными бревнами и бронзовыми гвоздиками, затем поднялся по ступенькам и резко постучал в дверь.