42-й градус. Проклятая
Я подмигнула девчонке. Совсем молоденькая, подросток. Труженица. Вся ее семья на ней держится, а она улыбается, будто жизнь прекрасна.
– Солька, иди сюда, – шикнули мне в ухо, как только я выбралась из толпы.
Одна из блудниц Мазника рядом стоит и вид делает, что не ко мне обращалась.
– Зачем? – удивилась я.
– Иди, говорю, и не болтай.
Завела меня за угол и тянет дальше по проулку к развратному дому.
– Ты что, спятила совсем? А ну пусти! – прикрикнула на нее.
Она взволновано оглянулась по сторонам – проулок пустой.
– Мазник тебя ждет, поговорить хочет. Иди, чего встала, шальная. Отвлеку пока мужичков пойду, а то еще увидят, что ты к нам ходишь, и перестанут наведываться, – распушила засаленные волосы и, виляя бедрами, вернулась на главную улицу.
Странно, зачем я понадобилась Мазнику? Он всегда меня гонял в детстве, чтобы и близко не подходила к его дому. А тут на тебе. Неужели передумал и хочет меня в ряды своих красавиц взять? Тогда ему не поздоровится! Откручу все причиндалы его и расскажу жене Клока о его похождениях сюда. А с этой бабой связываться никто не желает. Шум поднимет такой, и конец удовольствиям мужским.
Рядом с телегой все те же красавицы стоят. Увидев меня, промолчали, лишь хмыкнули, когда я вошла в дом разврата.
Большое помещение. За закрытыми перегородками тусклые масляные лампы чадят. Запах жженой смолы перебивает приторно сладкий от благовоний. В дальнем углу, за закрытой шкурой, шорох и вздохи. Стон, переходящий в рычание, и похвала блудницы своему любовнику.
– Фу… – чуть не вырвало меня от услышанного.
Постучала в единственную дверь справа. И, не дожидаясь ответа, влетела в личные покои Мазника.
Любитель женщин сидел на стуле с закрытыми глазами, в то время как одна из его девиц разминала ему плечи. Я давно его не видела. Лицо осунулось, щеки впали, но пузо все так же выпирает под широкой рубахой. Не стригся давно, и борода с палец длиной. «Спит», – подумала, но он нехотя открыл глаза.
– Иди, Сати, благодарю, мне уже лучше, – похлопал девушку по руке.
– Обращайся, дорогой. Если захочешь… позови, – проговорила она томно, с придыханием, слегка нагнулась и потерлась оголенной грудью о мужские плечи.
Я отвернулась из-за такого призыва и открытого обольщения и подождала, пока девушка не вышла и не оставила нас наедине.
– Зачем меня позвал? Чтобы смотрела на полураздетых любовниц? – скривилась я.
– Сати снимала напряжение и головную боль, – сказал ровно, спокойно и тут вдруг как даст кулаком по столу.
Я подпрыгнула на месте от неожиданности.
– С ума сошел! – крикнула.
– Я́ сошел?! Ты́ сошла! Доигралась, дура! Какого ливня ты там написала в столицу? Сколько раз говорил, сиди тихо. Лезешь везде! На какие беды мне это все надо, – тяжело вздохнул и взялся за голову.
– Чего ты так сразу, – не поняла я с перепугу.
– Манатки свои собирай и вали скорее из пятого градуса подальше, вот что! – покачал головой. – Твоя мать меня не простит, если тебя, убогую, не сберегу, – выдохнул.
Мы никогда с ним о маме не говорили. Даже когда похоронили ее, он ничего не сказал, молча ушел и больше не приходил.
– Дядь… – тихо прошептала, как в детстве.
Мазник взглянул печально, поправил бороду рукой и поднялся со стула. Сколько его помню, всегда прихрамывал на правую ногу. И сейчас ступает, словно перекатывается всем телом. Подошел к большому коробу, который мать ему сплела из колючки. Склонился над ним и вынул оттуда стеклянный бутылек. Я отшатнулась. Откуда? Стекло запретили и уничтожали как колдовство.
– Так ты правда магией пользуешься? – изумилась я, глядя во все глаза, как он аккуратно держит бутылек с темным содержимым и садится на место.
– Не я, твоя мать пользовалась. А склянка еще с давних времен…
– Что? – мне стало дурно.
– Сядь, расскажу, что знаю, и после этого ты наконец уберешься отсюда, времени у тебя мало.
***
Я бежала от дома Мазника, не оглядываясь. В голове все смешалось, не осталось прежнего мира. Точнее, он был на месте, все тот же унылый, тратящий последние крупицы своей силы, жаждущий помощи – чтобы кто-то влил в него энергию для цветения. Но в груди моей теперь разливался пожар обиды и непонимания из-за слов человека, любившего мою мать. Мазник сам не знает причины всего, но несмело предположил, что не в магии дело. Возможно, лишь косвенно в ней, а начало – темное и ему неизвестное.
Я бежала, не видя перед собой никого и ничего, а в ушах – звон от голоса хозяина увеселительного дома:
– Любил я Белянку. Ой как любил. Пришла она, тебя в платке укрывая. Захотел ее к себе взять. Так она ладонь свою к щеке моей приложила. Погладила. Мне так спокойно никогда не было. Тогда и решил, что никому не дам обидеть ее. Совсем люди озлобились, а от нее доброта идет. Сокровище такое самому нужно, – засмеялся Мазник, вспоминая знакомство с мамой.
– Знаю, чем вы занимались, – фыркнула я. – Ходил к ней любовником.
– Тю… дура! Она меня и близко не подпускала. Я за ней, она от меня. Отца твоего любила, а я ждал, может, привыкнет.
– Так вы же вместе были… закрывались там и…
– И ничего между нами не было. Просила она меня о помощи, – приподнял бутылек. – Кровь ее это.
– Ты совсем из ума выжил?! Смотрю, рассудок твой не на месте!
Но чем больше он говорил, тем сильнее меня колотило. Такое придумать постараться надо. Врать Мазнику не к чему. Что ему с этого.
– Уходить тебе надо. Клоку пришел ответ с севера. Казнить!
Я споткнулась о рытвину на дороге, повалилась, зажимая в руке бутылек. На коленях стою, а мир кружится. Небо в глазах бежит, мысли скачут. Куда идти, если во все градусы сообщили обо мне. Поймать и голову с плеч!
– Недоумки, выродки несчастные! – со всей силы в землю кулаками ударила.
Спохватилась о целостности стеклянного бутыля. Темный багряный порошок, от которого по коже гадюки ползают. Высушенная кровь матери. А в голове слова Мазника шумят, не успокаиваются:
– Не знаю, для чего она это делала. Мне не сказала. Но просила, если случится плохое, отдай дочери. А теперь, Солька, не тяни. Беги. Может, еще и свидимся.
Поцеловала в лоб дядьку, а он мне из-под стола три клубня картофеля достал и в корзину кинул:
– Мне не надо, а тебе, помню, понравились…
Разревелась я. Поливаю сухую землю слезами. Пар поднимается. В груди дыра сквозная. Будто душа в крошку разлетелась, песчинки летают и не могут на место встать. Вертятся в вихре от слов Мазника, душу счесывают, оставляя раны.
– Ты чего, безумная, расселась здесь, посреди поля? – скрипнула рядом Кида.
Я незаметно отерла с лица соленые капли. Никто у меня их не увидит. Солька для всех я, девка чумная.
– Мимо шагай, отдыхаю я, не видишь?
– Нужна ты мне. На главную иду, там представление, говорят, будет, – отмахнулась она и заковыляла, горбом своим ко мне поворачиваясь.
И я время терять не стала, поспешила к дому. Вбежала к себе и в покрывало на лежанке стала шустро пожитки собирать. Платок мамин, лампу масляную, грифель, старую обувь, на всякий случай и шкуру с окна стянула. Все в узел связала. В корзину к картофелю и ягодам от Польки орех бросила, присыпки заживляющей, хлеба черного. Много не поместится, и воду надо как-то с собой взять. Чаша каменная, тяжелая, далеко с ней не уйду. Посмотрела на стеклянную склянку с кровью. Для чего она? Зачем она мне? И покоя не дает, что мама лгала мне все годы. Считала, что не пойму и не приму ее колдовские умения. Возможно, боялась открыться или нарочно скрывала. Опасалась за меня.
– Ты куда снова, за орехом? А что это у тебя? – зашла ко мне Шайка.
– Ничего! – Я быстро скрыла в корзине бутылек. – Ухожу подальше, хочу пройтись, может, там что будет, – солгала, не глядя. – Как Шмат?
– Уже лучше, спит пока, – улыбнулась соседка.
– Так, вот это себе оставь, – указала на излишки ореха и присыпки. – Я надолго, тебе пригодится. Мужу своему дважды в день ногу промывай и сверху сыпь заживляющей смесью.