42-й градус. Проклятая

А я не могу по-другому. Вот Кида бочки свои заполнила до отказа, запаслась водой. Будет выторговывать себе у Клока короба еды и побольше. Иногда кажется, эти двое в сговоре. Тот от столицы получает пищу, а эта водой приторговывает. Зарабатывают себе для сытости. Людей обдирают, а те улыбаются, невежды глупые. Льнут, в глаза заглядывают и делают все, чтобы угодить этим двоим.
Идти непросто. Равнина наша – сплошная трясина после дождей. Ботики мои совсем прохудились, но других нет. Шкуры свиные привозят редко из Северного придворья. А их позволить только Клок себе может. Гад, припрячет куски кожи, на нужды людей не отдает. Дети голодранцами бегают.
Я сошла с дороги, ступила на нехоженую тропу. Так быстрее, через пролесок, будет. Одно слово пролесок. Деревьев нет, один кустарник колючий и несъедобный растет. Мать его тоже собирала, высушивала и готовила из него заживляющую присыпку, смешанную с ядом гадюки. Жжется от нее жутко, но раны не гноятся и заживают быстро.
Впереди виднелись низкие домики нашей главной улицы. Каменные, невзрачные, лишь рамы деревянные уюта придают, и то их не все могут себе позволить. Через рынок местный не стала проходить, свернула в проулок, подальше от глаз народа, да только и здесь нашлись советчики, как мне жить.
– Смотри, явилась. Идет скандалить, похоже, – глядит на меня одна из блудниц дома Мазника.
– Солька, что нового выдумала? – подхватила вторая. Разодетая не по погоде красавица задрала ножку на телегу, ляжки свои оголила и зазывает местных мужиков к любви и нежности. – Ты бы умылась, расчесалась и к нам пришла. Больше прока будет, чем Клоку докучать.
– Ага, – согласилась первая. – Глядишь, любимицей здесь станешь.
– Да она тощая, смотри на нее – и подержаться не за что.
Я зашагала быстрее. Если зацеплюсь с ними, Мазник разругается, что возле его дома лазаю, пугаю посетителей. Он в общем неплохой мужик. Понимает многое, но, как и все, сделать ничего не может. Приходил он к матери. Приносил, бывало, продукты, а однажды и игрушку, вырезанную из камня. Лошадь, говорил, это. Выгоняли они меня на улицу играть и закрывались, по несколько часов болтали. Когда подросла чуток, ясно стало, о чем они разговоры вели.
Не обращая внимания на блудниц, свернула к дому главы пятого градуса. Начищенный до блеска первый этаж так и сияет. А второй весь из дерева, покрытого специальной укрепляющей эмульсией. Хорошо устроился Клок.
Возле входа толпились люди. Кида говорила, что привезут сегодня еду, а я мимо ушей. Серая масса в нетерпении кричала о нечестном распределении продуктов. Кому-то достается больше объедков из столицы, кому-то меньше. Глава наш, наверно, злой как никогда, и не переговоришь с ним. Обещание еще свое не сдержит, выгонит.
– Ну, меня не выгонит, – похлопала по карману, где сложенный лист лежит.
Спину выпрямила, взгляд уверенный и шаг размашистый. Вперед и только вперед. Иду на таран сквозь очередь, расталкивая народ и делая вид, что не замечаю недовольных выкриков из толпы.
– Куда! Встань в очередь! – оскалился прямо в лицо жирный боров с гнилыми зубами.
Мне все равно, иду дальше, но толпа – это сила мощная и неуправляемая. Волна мигом стала нарастать, и вот уже главный герой во всем этом не грузчик Палит, взмокший от работы и обвинений в неверной отгрузке, а я, нарушившая порядок и давшая новый повод, чтобы глотки рвать.
– Ты куда прешь, чумная!
– Такая, как и мать, тронутая!
– Явилась, заумная!
Загалдели мужики и завизжали женщины. Благо не трогают, а так пусть развлекаются. Мне их болтовня не мешает делать то, что надо. Подбородок подняла повыше и к двери подошла. Только ее тут же преградил здоровенный ожидатель продуктов.
– Куда? – склонился надо мной.
Один глаз заплыл, ноздря распухла, и смердит от него, как если б неделю не мылся. Сейчас вроде воды достаточно для этого в реках. Но соблюдать чистоту здесь не привыкли.
– Туда! – кивнула за его спину.
– Не положено, – отозвался.
Оглянулась на стоящих за мной, смотрят, как дальше события развиваться будут. Выступления Сольки все ждут. Наверно, я не первая, кто пролезть хотел. А этот тут как блюститель порядка стоит. Не пропустит. Вон морда уже расквашена недовольными желающими попасть к Клоку. А я руками махать не умею, и не справиться мне с детиной таким. Тут Пилат спас. Как закричит:
 
– Картошка, мешок. Торг!
Все разом развернулись к грузчику. Кто пошустрей и посильней, бросился вперед посмотреть на диво. Мужик передо мной растерялся, дернулся. Раздумывал, охранять дверь от меня или побороться за клубень. Не выдержав, махнул рукой и басовитым «расступись» стал отшвыривать глазеющих. Я было тоже под властью любопытства засомневалась, стоя у входа. Неудивительно, такая редкость нечасто к нам доезжает. Картофель хоть и корнеплод, но не растет в нашем градусе. Только в столице, и к нам очень редко его привозят. Деликатес, который я пробовала лишь однажды. Мазник маме принес клубень, мы сварили его и на троих съели. У меня слюна побежала от воспоминаний, но, пересилив себя, я толкнула дверь дома.
Немного дала глазам привыкнуть к полутьме прихожей. Узкая щель в единственном окне первого этажа давала мало света. Неуютно в каменных домах. Я поежилась от давящей обстановки и шустрей взбежала по лестнице. Здесь как-то теплее и дышать проще. Балки прочные еще. Видно, что из цельного дерева. Не то что у Киды, жатый картон из сена. Почему я раньше не задумывалась, откуда Клок все это берет? Но молва ходила, что это остатки былой роскоши, не более.
Сунув руку в карман, я достала сложенный лист. Пробежалась глазами по написанному и постучала.
– Занят! – выкрикнул противным голосом Клок.
Препираться нет времени, повозка с продуктами из столицы скоро будет отправляться обратно. Возможно, заберут и мое письмо. Открыла дверь и вошла.
– Мне надо отправить немедленно, – сходу протянула лист.
– Ты… Кто тебя впустил! – заорал, брызжа слюной, тощий и высокий глава.
Я ухмыльнулась – недаром прозвали Клоком. Огромная залысина и клочок волос на бок зачесан. Глазки маленькие выпучил так, что покраснели. Или это он от усталости из-за по      дсчета листов бумаги, пришедшей с севера. Мне бы парочку таких не помешало. Последний исписала, который и украла у него же.
– Мы договаривались, с вас отправка, с меня две жмени ореха.
Он выдернул лист из моих рук, чуть не порвал и стал зачитывать.
– Ой, дурная, кому твои записки нужны? За сорок второй людей отправить? – сильнее заржал, кадык ходуном заходил. Так и хочется вырвать его. – Там поумнее тебя все. Исследования она ведет. Мужа бы нашла и, глядишь, польза была.
– Не вашего ума дело о моей судьбе беспокоиться. Выполняйте договор.
– Да там смеются все над тобой. Который раз отправляешь – десятый?
– Двенадцатый! – стиснула зубы от злости и правдивых слов.
Каждые три месяца на протяжении четырех лет я наблюдала за погодой. Далеко ходила от нашего поселения, ища ответа, почему угасает природа. Если в самом начале кустарник колючий рос густо, то даже он сейчас поредел. С каждым годом становится все хуже и хуже. В двадцатом градусе имеются какие-никакие природные богатства. Да и те, судя по поставкам, совсем скоро исчезнут. Все прописывала, отправляла, но ответа нет. А по моим подсчетам круг все сужается и сужается. Такими темпами сойдется все в одной точке в двадцатом градусе и схлопнется в мгновение. Что тогда делать будут, землю жрать?
– За сорок второй тебе и голову рубанут. Не боишься такое писать, чумная?
– Не боюсь! Отправляй!
Суеверные преданиям верят. Будут вымирать, а все на колдовство списывать и проклятия доисторические. Где-то кому-то сказали, что гнев неизвестных богов стал причиной всему. Разозлились они на человечество за магию. Что пользовались ею только для своей выгоды. Наказ дали – не жить нам, если пользоваться колдовством впредь будем. Вот теперь всех гоняют за это. Головы рубят с плеч, если подозрения появляются. Устраивают показательные казни. А то, что магии этой никто и не видел никогда, ерунда. Надо же чем-то люд успокаивать. Вот снизошли на нас кары небесные, не пополняются реки рыбой, не цветут сады, значит, есть еще среди нас ведьмы, колдуны и прочие ненормальные.