Домохозяйка (ЛП)
Но я в претензии на другое: Стюарт не предупредил меня заранее, что мне нельзя будет отлучиться. Дело в том, что мне нужно сцедить молоко. Моя грудь переполнилась и болит, застежка бюстгальтера для кормящих матерей едва не лопается. Изо всех сил стараюсь не вспоминать о Сеси, потому что если подумаю о ней, молоко само брызнет из сосков. А это совсем не то, чего тебе хочется, когда сидишь за столом в приемной.
Сеси сейчас у моей соседки Элены. Элена тоже одинокая мать, поэтому мы с ней сидим с детьми по очереди. Я работаю днем, а она — в баре по вечерам. Так что я сижу с ее сыном Тедди, а она — с моей Сеси. Для нас этот распорядок работает. Почти.
На работе я тоскую по Сеси. Думаю о ней все время. Я всегда воображала, как, заведя ребенка, буду сидеть с ним дома по крайней мере первые шесть месяцев. Вместо этого я взяла лишь две недели отпуска, а потом сразу вернулась на работу, несмотря на то, что мне еще больно ходить. На работе были готовы дать мне двенадцать недель отпуска, но десять из них — без оплаты. Кто смог бы прожить десять недель без притока денег? Уж точно не я.
Иногда Элена ненавидит своего сынишку за то, чем ей пришлось ради него пожертвовать. Я была аспиранткой, не торопясь работала над кандидатской по английскому языку и беспечно жила почти что в нищете, когда тест на беременность дал положительный результат. Взирая на две голубые полоски, я осознала, что мой аспирантский стиль жизни не обеспечит мне возможность заботиться о двоих — о себе и моем нерожденном ребенке. На следующий же день я ушла из аспирантуры и принялась утюжить улицы в поисках заработка.
Моя нынешняя должность — отнюдь не работа моей мечты. Но зарплата неплохая, бонусы тоже, рабочее расписание стабильное, а дни не слишком долгие. К тому же мне сообщили, что я смогу получить повышение. Со временем.
Однако сейчас мне надо как-то продержаться следующие двадцать минут, не допустив, чтобы на блузке появились два мокрых пятна.
Я уже готова сорваться с места и понестись в туалет с рюкзачком, в котором лежат молокоотсос и маленькие бутылочки, но в этот момент из интеркома доносится трескучий голос Стюарта:
— Нина? Не могла бы ты принести нам данные по Грейди?
— Сию минуту, сэр!
Иду в компьютер, загружаю файлы, затем посылаю их в печать. Файлы занимают пятьдесят страниц, и я сижу, барабаня пятками о пол и глядя, как страницы по одной выползают из принтера. Когда принтер наконец выплевывает последнюю, хватаю всю пачку и тороплюсь в кабинет.
Приоткрываю дверь:
— Мистер Линч, сэр?
— Входи, Нина.
Раскрываю дверь шире, чтобы войти. Оба босса сразу же устремляют на меня взгляды, причем совсем не с тем выражением, с которым пялились мужчины в барах до того, как я забеременела и вся моя жизнь резко изменилась. Эти двое смотрят так, будто у меня в волосах запутался гигантский паук, а я об этом даже не догадываюсь. Я уже собираюсь спросить, на что они так уставились, но опускаю взгляд и все понимаю без слов.
Я протекла.
Не просто протекла — молоко из меня хлещет, как из коровы. Вокруг сосков темнеют два обширных пятна, а несколько капель просочились сквозь ткань блузки. Мне хочется заползти под стол и там сдохнуть.
— Нина! — кричит Стюарт. — Приведи себя в порядок!
— Да, конечно, — лепечу я. — Мне… мне очень жаль…
Я швыряю бумаги на стол и вылетаю из кабинета со всей скоростью, на которую способна. Чуть не плача, накидываю пальто, чтобы прикрыть испачканную блузку. Не знаю даже, чему я огорчилась больше, — что босс босса моего босса узрел меня в таком виде или что потеряла столько молока зря.
Мчусь в туалет с молокоотсосом, насаживаю его, как положено, и облегчаю давление в молочных железах. Несмотря на стыд, ощущаю бешеное наслаждение, избавляясь от всего этого молока. Возможно, даже большее наслаждение, чем от секса. Хотя я уже и не помню, что чувствовала при сексе, потому что последний раз занималась им в ту самую дурацкую ночь со случайным партнером, которая и привела к столь плачевным результатам. Я наполняю молоком целых две бутылочки по пять унций [15] каждая и засовываю их в сумку вместе с пакетом льда. Поставлю их в холодильник, пока не настанет время идти домой. А сейчас надо вернуться за свой стол. И не снимать пальто до конца рабочего дня, потому что я недавно обнаружила, что, даже высохнув, молоко оставляет после себя пятна.
Осторожно приоткрыв дверь туалета, я вздрагиваю от неожиданности: за дверью кто-то стоит. Вернее, не «кто-то», а сам Эндрю Уинчестер. Босс босса моего босса. Его кулак занесен, как будто он собирался постучать в дверь. Глаза Эндрю расширяются при виде меня.
— Э… привет? — бормочу я. — Мужская комната — она… э… вон там.
Говоря это, чувствую себя полной дурой. Ведь это его компания. К тому же на двери женский силуэт в платье. Он и так должен был сообразить, что это женский туалет.
— Вообще-то, — говорит он, — я искал вас.
— Меня?
Он кивает:
— Хотел удостовериться, что с вами все в порядке.
— Конечно в порядке. — Пытаюсь скрыть смущение за улыбкой. — Это всего лишь молоко.
— Знаю, но… — Он хмурится. — Стюарт поступил с вами как скотина. Это было неприемлемо.
— Да, но… — Мне хотелось рассказать ему о сотне других случаев, когда Стюарт вел себя как скотина по отношению ко мне. Но обливать дерьмом собственного шефа не годится. — Нет, это все ничего. Я тут на ланч собиралась…
— Я тоже. — Он выгибает бровь. — Не хотите присоединиться?
Конечно, я сказала «да». Даже если бы он не был боссом босса моего босса, я сказала бы «да». Начать с того, что он чертовски хорош. Ах эта его улыбка, морщинки вокруг глаз и едва заметная ямочка на подбородке!.. Да и то сказать — он ведь не зовет меня на свидание. Ему всего лишь неловко за то, что произошло в кабинете Стюарта. Возможно, кто-то из отдела по работе с персоналом посоветовал Эндрю пригласить меня на ланч, чтобы сгладить ситуацию.
Я спускаюсь вслед за ним в лобби здания, которым он владеет. Наверное, поведет меня в какой-нибудь модный ресторан, каких в округе предостаточно. Представьте себе мое изумление, когда он ведет меня к тележке с хот-догами, стоящей тут же на тротуаре, и становится в очередь.
— Здесь лучшие хот-доги в городе. — Он подмигивает мне. — Ты с чем любишь?
— М-м… с горчицей?
Когда подходит наша очередь, он заказывает два хот-дога, оба с горчицей, и две бутылки воды. Вручив мне хот-дог и бутылку, он ведет меня к старинному особняку, расположенному в конце квартала. Садится на ступеньку, я тоже. Представьте картину: этот красавец сидит на ступеньке роскошного особняка в своем дорогом костюме, держа в руке намазанный горчицей хот-дог. Это же почти комично!
— Спасибо за хот-дог, мистер Уинчестер, — благодарю я.
— Энди, — поправляет он.
— Энди, — повторяю я. Откусываю от хот-дога. Он и впрямь вкусный. Но «лучший в городе»? Хм, вряд ли. В смысле, это же всего лишь хлеб и непонятно что за мясо.
— Сколько твоему ребенку? — спрашивает Энди.
Мое лицо покрывается румянцем удовольствия, как случается со мной всегда, когда кто-либо спрашивает меня о дочери.
— Пять месяцев.
— Как ее зовут?
— Сесилия.
— Красивое имя, — улыбается он. — Прямо как в песне.
Он попал в яблочко, потому что я назвала дочку по имени героини песни Саймона и Гарфункеля. Любимая песня моих родителей. Это была их песня, до того как авиакатастрофа не забрала их у меня. Я чувствую себя ближе к ним, почтив их память таким образом.
Мы сидим еще двадцать минут, доедая хот-доги и болтая. Поразительно, какой Энди Уинчестер простой. Как чудесно он улыбается! Расспрашивает о моей жизни так, будто она его и вправду интересует. Неудивительно, что дела у его компании идут как по маслу — Энди умеет ладить с людьми. Какой бы совет ни дал ему человек из персонального отдела, Энди справился на отлично. Я больше не расстраиваюсь из-за того, что случилось в кабинете Стюарта.