Мой грешный муж (ЛП)

- Черт возьми, - продолжил он. - Есть еще завязки
- Да, это чтобы жакет не развязался. В этом смысле они очень полезны.
- Нет, они совершенно неудовлетворительны.
Его ловкие пальцы развязали еще одну завязку, и еще, и еще. Каждый раз, когда он развязывал бант, у нее перехватывало дыхание, вызывая еще большее желание на поверхности ее кожи. Она взяла себя в руки.
- И подумать только, твоей сестре было всего четыре, когда ты видел ее в последний раз, - продолжила она. - Мириам - такое красивое имя.
- Ты же понимаешь, что я в курсе всей этой информации.
- Ты, наверное, забыл об этом. У тебя избирательная память.
- Вот так.
Его руки скользнули по ее плечам, чтобы раздвинуть ночной жакет, и задержались там, тяжелые и теплые. Его глаза горели, когда он окинул ее взглядом, с жаром, который не имел ничего общего с огнем, с жаром, который пронесся по ее телу. Она неловко поерзала и неуверенно опустила взгляд. Ее ночная рубашка не была нескромной, но ее верхний край прикрывал округлость груди, а ткань была тонкой, что означало… О боже. Она попыталась скрестить руки на груди, но он, как всегда, быстро схватил ее за запястья, прижав их к бокам.
- Нет, нет, - сказал он, лукаво оглядывая ее. - Я решил, что твой ночной жакет мне нравится гораздо больше, когда он расстегнут.
Когда его глаза снова встретились с ее, они были игривыми и пристальными одновременно. Она облизнула внезапно пересохшие губы и попыталась заговорить снова.
- Хм. Как я уже говорила...
- Ты что-то говорила? Я не обратил внимания.
- Я думаю, Айзек чувствует себя потерянным и одиноким.
Он отпустил ее запястья и снова опустил глаза.
- На самом деле, нет, твой ночной жакет все ещё оскорбление для моих глаз.
- Он прослужил на флоте больше половины своей жизни, а ему всего двадцать четыре.
- Я думаю, на полу он смотрелся бы лучше.
О, небеса, помоги ей.
- И теперь, когда он ушел в отставку, он не знает, чем себя занять.
- Ему определенно место на полу.
Он использовал только кончики пальцев, чтобы спустить жакет по ее рукам, и это прикосновение было таким медленным, нежным и дразнящим, что она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть.
Он знал, что делает с ней, будь он проклят. Но то, что она узнала от Айзека, тоже имело значение.
- Я знаю, что ты делаешь, Джошуа.
- Избавляю тебя от этой уродливой одежды. Я настоящий герой.
- Ты избегаешь говорить о своем брате.
Ночной жакет соскользнул с ее тела и упал у ног. Кончики его пальцев лежали на ее руках, как лапки бабочки.
- Я наедине со своей женой в своей спальне, - сказал он. - Конечно, я не хочу говорить о своем брате. Знаешь, твоя ночная рубашка тоже уродливая.
- Он сказал, что ты пытался удержать их всех вместе.
Ее слова задели за живое, о чем она и не подозревала. Выражение его лица стало холодным и твердым, как сталь; плечи напряглись, и он опустил руки. Она уже скучала по нему, по его поддразниваниям и чувственности, но она должна была сказать это. Она должна была понять. Она должна была заставить его понять.
- Когда папа пришел вам на помощь, ты хотел, чтобы вы с братьями остались вместе, но они захотели уехать. Ты пытался помешать им уехать, ты говорил, что семья должна держаться вместе, но это было то, чего они хотели, военно-морской флот и Индия, но это не повод поворачиваться к нему спиной сейчас.
Тиканье часов, биение ее сердца, треск дров в камине - затем он двинулся так быстро, что она не догадалась о его намерениях, пока не оказалась перекинутой через его плечо, как мешок с картошкой, ее подбородок уперся ему в спину, а его рука железным обручем обхватила ее колени.
Сделав всего несколько шагов, он оказался в ее комнате. Он стащил ее с себя, и она, пролетев по воздуху, приземлилась на матрас, подпрыгнув на нем. Ее ночная рубашка запуталась вокруг бедер, и она машинально попыталась ее расправить.
- Прекрати, - резко приказал он.
Она замерла. Но он не смотрел на ее ноги.
- Прекрати пытаться исправить мою семью, - сказал он. - Ты пытаешься исправить своих сестер, моих братьев и меня, и... что бы ты ни пыталась сделать, прекрати это. Это очень утомительно и крайне нежелательно.
  
Она возмущенно вздернула подбородок.
- Он останется здесь. Я пригласила его.
- Конечно. Почему бы всем не переехать в мой дом?
- Это и мой дом тоже.
Он сердито посмотрел на нее.
- И перестань все время говорить правильные вещи. Сейчас я выйду через эту дверь, и ты больше не будешь меня беспокоить.
Она поднялась на колени.
- А что насчет той вещи?
- Какой?
- Моего ночного жакета. И супружеского долга.
Он запустил пальцы в волосы и издал звук, похожий на рычание.
- Ты снова пытаешься соблазнить меня. Ты и твой супружеский долг, и твое пустое чрево, и твой уродливый ночной жакет. У меня нет на это времени. Мне нужно сделать кое-какую очень важную работу.
- Сейчас два часа ночи.
- Тогда мне нужно поспать, что тоже очень важное дело.
Нет, он не уйдет! Она ему не позволит.
Кассандра схватила подол своей ночной рубашки и стянула ее через голову. И тут - о нет! Подол зацепился за ее волосы, и она дернула его, дернула сильнее, лихорадочно осознавая, что все ее тело открыто для него - ей не следовало этого делать, это было так бесстыдно, и теперь она чувствовала себя дурой, - и она дернула снова, и рубашка освободилась, половина волос рассыпалась по плечам.
Но его глаза горели, когда они дико блуждали по ее наготе, и она нежилась в этом тепле, не в силах пошевелиться.
Он не шевельнулся ни на дюйм, двигались только его глаза. Ее прерывистое дыхание было слишком громким в ночной тишине, а сердце исполняло пьяную кадриль. Она подавила волнение, и звук ее глотка, такой громкий, заставил ее прийти в себя. Она расправила рубашку перед собой и прижала ее к груди.
- Возможно, мне не следовало этого делать, - сказала она странным, неровным голосом.
Она, как загипнотизированная, смотрела, как он медленно, нарочито осторожно протянул руку и захлопнул дверь. В свете свечей его глаза казались темными и влажными, и такой же жар разливался у нее внизу живота.
- Что делать?
Его голос был как грубый бархат, ласкающий ее измученную кожу.
- Снимать рубашку или пытаться прикрыться?
- Эм.
Он придвинулся ближе. Благодаря высоте кровати их лица оказались на одном уровне. Если бы она наклонилась вперед, ее жаждущие груди коснулись бы его груди. Она сильнее прижала руки к груди, но теперь уже не из скромности, да помогут ей небеса, а потому, что они нуждались в прикосновении, и такое прикосновение доставляло ей удовольствие.
Блеск в его глазах говорил о том, что он знал об этом, или, может быть, это было ее воображение, потому что откуда ему было знать, и почему он должен был таким порочным, и почему ей так хотелось, чтобы его поддразнивания продолжались, хотя она страстно желала, чтобы это прекратилось?
- Я думаю, ты поймешь, моя прекрасная жена, что и то, и другое было ошибкой.
Он потянул за ее ночную рубашку. Она вцепилась в нее сильнее. Он приподнял бровь, озорная игривость смешалась с горячим обещанием.
- Так будет справедливо, - пробормотал он. - Ты же видела меня голым.
Он снова потянул, и на этот раз она позволила ему отнять у нее рубашку и бросить ее на пол.
Глава
15
Джошуа еще раз мельком увидел восхитительную грудь Кассандры, прежде чем она скрестила руки, положив ладони себе на плечи. Волнующе бесполезное усилие. Ее волосы рассыпались, глаза были широко раскрыты и темны, и она дышала короткими, прерывистыми вдохами, которые повторяли его собственные.
Она была само совершенство, и он был потерян. Каким же дураком он был, что затеял все это. Но он добился своего, и вот они здесь, и теперь он был для нее всего лишь потребностью. Потребность и слабый звон где-то в его мозгу, говорящий, что он не должен прикасаться к ней. Потому что… Потому что... Что-то там.