Любовь и смерть Катерины

«Она будет моей», — с уверенностью сказал себе сеньор Вальдес.
Он вытащил бумажник и достал визитку. Рядом с ним смеялись Гонзалес, Де Сильва и Коста. Они смеялись, потому что были смущены, и изо всех сил старались не смотреть на девушку. Так сильно старались, что даже забыли про него. Сеньор Вальдес отвинтил колпачок ручки и написал что-то на визитной карточке.
* * *
Коста перегнулся через стол, сдвинув в сторону груду студенческих работ и поднял телефонную трубку.
— Классический факультет, слушаю, алло? — сказал он.
Ответа не последовало.
Тогда он еще раз сказал:
— Алло?
В трубке продолжали молчать. Коста с силой положил ее на рычаг.
— Я много лет служил нашей стране, — громко сказал Коста. — Так что не рассказывайте мне о патриотизме. Не надо болтать о лояльности правительству, понятно? Я не буду этого делать! — но, как ранее Вальдес, Коста произнес свою тираду лишь после того, как удостоверился, что трубка лежит хорошо.
Через несколько секунд телефон опять зазвонил, на этот раз в другом конце здания.
Отец Гонзалес подошел к телефону и сказал:
— Исторический факультет.
Когда ответа не последовало, он понял, кто звонит.
— Что вам надо? — спросил он.
В трубке раздалось невнятное электрическое бормотание.
— Но вы говорили…
— Нет.
— Понятия не имею!
— Он был с девушкой.
— Да, с той самой. Да.
— Да, из группы доктора Кохрейна. Да.
— Нет.
— А я откуда знаю?
— Ну если вы так считаете… Поймите, он со мной не делится… Да, он порядочный человек.
— Нет, даже на исповеди. Сеньор Вальдес никогда ничего подобного не говорил, но даже вы не сможете заставить меня нарушить тайну исповеди. Даже вы.
«Господь всемогущий, — взмолился он, — путь это будет правдой».
— Я знаю только то, что видел. Народу было полно. Я видел то, что видели еще пятьдесят человек.
Отцу Гонзалесу пришло в голову, что эти пятьдесят человек уже, возможно, получили свой звонок, и он с мучительным любопытством спросил себя, сколькие из них нашли в себе мужество не ответить.
— Да, он угостил нас бренди, купил мне бренди.
— Нет, я имею в виду «мне».
— Нет, с нами никого не было.
— Нет, только сеньор Вальдес и я.
— Ну, если вы и это знаете, зачем спрашиваете?
— Да, сеньоры Коста и Де Сильва.
— Да, оба работают в университете.
«Я не одинок, — подумал отец Гонзалес, — не единственный предатель, не самый слабый. Кто еще? Де Сильва? Коста? Официант? Может быть, кто-нибудь из мальчишек-студентов? Да любой из них, если не все. Может быть, и она тоже?»
— Не имею представления.
— Нет, что вы… Я хочу помочь.
— Спасибо.
— Не знаю. Все, что я знаю, так это то, что он сначала сидел с нами, а потом подошел к их столу и заговорил с ней.
— Нет, мы не поссорились. Ну разве что совсем немного вначале. Но это быстро забылось. Мы прекрасно проводили время, а потом он ушел.
— Я ведь не сказал, что он ушел из кафе. Разве я это сказал?
— Нет. Он отошел от нашего стола. Да, от нашего стола. Мы сидели за одним столом: я, Коста и Де Сильва. А он просто встал, не говоря ни слова, и подошел к столу, где сидела девушка. Не сказал ни «до свидания», ни «извините». Ничего. Просто ушел от нас и все.
— Да ничего. Смотрели.
— Да. Они были ему рады.
Ну конечно, они были ему рады. Это же счастье — если тебя заметил сам Л.Э. Вальдес. В университете все знали Л. Э. Вальдеса. Может быть, капитана футбольной команды мог кто-то не знать, но уж великого писателя Вальдеса точно знали все. И те, кто не смотрел сентиментальные сериалы по телевизору, знали Вальдеса, и те, кто смотрел, тоже его знали. Даже последний служка, вытирающий в сортирах стульчаки, носил при себе дешевую книжку в бумажной обложке в надежде на то, что, если великий Вальдес зайдет в его сортир поссать, можно будет выклянчить автограф. Даже студенты инженерно-механического факультета знали сеньора Вальдеса.
— Там еще был мальчик. Он разговаривал с девушкой.
— Да, с той самой девушкой.
— Ничего. Сеньор Вальдес просто подошел к их столику и присел с краю на скамью, какое-то время сидел на самом краешке, еще немного, и свалился бы на пол, я видел, как он вытянул ногу в сторону, чтобы удержаться. За тем столиком места совсем не было. Но он схватился за спинку скамьи, перегнулся через того парня и заговорил с девушкой.
 
— Я этого не видел.
— Я говорю правду. Я не видел этого.
— Нет, никакой карточки, нет.
— Ну что же, если все говорят, что было, может быть, он и передал. Но я этого не видел.
— Слушайте, я сидел с друзьями, я не пялился на него. Мы разговаривали, и, поверьте, не только о том, что делает сеньор Вальдес в каждый момент своего драгоценного времени.
Он тут же вспомнил, как Де Сильва, перегнувшись через стол, прошипел страшным голосом: «Пест! Тихо! Ничего не говорите. Не смотрите туда. Он клеит грудастую цыпочку. Черт побери, Коста! Я же сказал — не смотреть. Подождите, не сразу, не сразу. Вот сейчас, взгляните. Что он сейчас делает, наш везунчик?»
А потом девушка тоже перегнулась в его сторону и что-то сказала.
— Ну вот, они поговорили какое-то время, а потом в разговор вступила еще одна девушка, а потом какие-то юнцы, а потом тот парень, что сидел рядом с ним, не выдержал и ушел.
— На другой конец стола.
— Нет, он не выглядел довольным.
— Да ничего не произошло. Сеньор Вальдес все говорил с девушкой, и другие тоже говорили. А потом другие говорили все меньше, а они с девушкой говорили все больше.
— Я имею в виду, что они просто уходили или поворачивались в другую сторону, начинали новые разговоры или пили вино. Как я уже сказал, не все так помешаны на сеньоре Вальдесе, как вы.
— Да вы что, рехнулись? В «Фениксе»? Сеньор Вальдес? Да никогда!
— Говорю я вам, он ее не целовал. По крайней мере пока мы там были.
— Не имею понятия.
— Не знаю, что они делали, когда мы ушли. Они все еще сидели все вместе за столом.
— Де Сильва, Коста и я. Мы ушли вместе. Мы пришли туда вместе, так же и ушли.
— Полагаю, домой.
— Я же сказал вам, они все еще сидели за столом.
— Ну да, там были еще студенты. Имен я не знаю. Я не знаю, клянусь! Нет, не на моем потоке. Наверное, математики. Да, у доктора Кохрейна.
— Не помню точно. Точно раньше полуночи.
— Нет.
На другом конце провода раздался резкий щелчок, и в трубке раздались короткие гудки.
Через большое пыльное окно в комнату пробивались солнечные лучи. Отец Гонзалес внезапно понял, что во время разговора не сводил глаз с портрета Максимилиана Кольбе [5], висевшего на противоположной стене, с его печальных глаз мученика, скрытых за стеклами очков в железной оправе. В глубине души отец Гонзалес знал, что мог бы поступить так же, как когда-то поступил Максимилиан Кольбе. Если бы кто-нибудь попросил занять его место в газовой камере, он бы с радостью согласился. Как и Максимилиан, он ждал бы смерти, распевая псалмы, умирая от голода или жажды, пока палачи не впрыснули бы ему в вену карболовую кислоту. На такой героический поступок он вполне мог бы пойти. Самая ужасная смерть не страшила отца Гонзалеса. Однако ему не угрожали смертью. Они знали и могли рассказать.
Отец Гонзалес положил трубку и раскрыл для проверки следующую тетрадь.
* * *
В общем и целом отчет отца Гонзалеса о том, что произошло в кафе «Феникс», соответствовал действительности, хотя святой отец и попытался запутать незримого оппонента. Например, скрыть имена тех, кто присутствовал при знаменательной встрече, хотя сам он прекрасно понимал тщетность подобных усилий. Слишком многие видели и его, и сеньора Вальдеса, и девушку. Бедный отец Гонзалес не представлял, кто из присутствовавших накануне вечером в «Фениксе» мог оказаться Иудой, и был уверен в одном: сам он только что сыграл эту роль. Но, как бы он или другой осведомитель ни старались сотрудничать с тайной полицией или, наоборот, саботировать свой гражданский долг, существовали детали, которых никто из них не мог знать в принципе. Например, только девушка и Л.Э. Вальдес знали, что Л. Э. Вальдес сказал девушке на ухо за столом.