Чужая игра для Сиротки (СИ)

— Инквизитор, — за мужчиной «вырос» один из Королевской гвардии, — она может освободиться.
И выразительно потянул за рукоять меча.
Инквизитор молча вскинул руку, останавливая его прыть.
Она усмехнулась.
Инквизитор Крови. Ну конечно. Только они бывают такими бесконечно самоуверенными в собственном всесилии.
— Вы все — лицемеры, — прошипела она, когда ошейник начал медленно крошиться в кулаке. — Упиваетесь властью которую берете у тех, кого же сами потом истребляете.
Он просто пожал плечами, и все тем же могильно-спокойным голосом вынес вердикт:
— Леди Л’лалиэль, вы обвиняетесь в убийстве Дарека Скай-Ринга, Короля Артании.
— Ты забыл добавить «королева Л’лалиэль», — оскалилась она.
— Больше — не королева. Тайный совет об этом позаботился.
— У вас, людей, все так просто.
Она из последних сил потянула за ошейник.
Зачарованный камень пошел трещинами. Осколки впились в израненную обожженную до самой плоти кожу.
Но человеческая «ловушка», наконец, лопнула.
Гвардеец снова потянулся к мечу, и Инквизитор снова его остановил, на этот раз пообещав оторвать руку, если тот еще раз без приказа сделает что-то подобное.
— Где ребенок, Л’лалиэль? — Инквизитор присел на корточки.
Если бы она только не была так измучена родами.
Ох, Бездна, демонам и людям нельзя соединяться в одном сосуде.
Тем более таком хрупком, как маленькое дитя.
— Ты никогда его не найдешь, ga’an’ern.
— Тебя я нашел без труда, как видишь.
Если бы только она могла призвать на помощь всю силу своей крови, она бы не оставила в живых никого. Она бы уничтожила каждого, кто посмеет причинить вред ее ребенку.
Но… в запасе у дочери Хаоса остался только один, последний, но самый сильный фокус.
— Когда-нибудь… — Она зачерпнула горсть земли, чтобы он не видел, как вытянулись в своей естественной форме ее пальцы, как мерзкие ногти человеческой оболочки стали длинными и острыми, смертоносными как лезвия когтями. — Когда-нибудь мой ребенок вернет себе все, чем владеет по праву рождения. Или, может, испепелит к Хаосу весь этот мир и ваши хрупкие человеческие косточки. Потому что я, Л’лалиэль, истинная дочь Хаоса, вручаю ей свой единственный и последний дар…
***
Вспышка была короткой и ослепительной, как упавшая с неба звезда.
Он не отвел взгляд, когда Л’лалиэль вспыхнула — и погасла, превратившись в горсть алых искр.
Несколько минут просто смотрел в одну точку перед собой, думая о том, что чертовски устал и что давно пора в отпуск.
И еще о той хорошенькой вдовствующей графине, которую пришлось оставить в постели в самый пикантный момент.
Зверодав сунулся к нему, потерся о плечо плоским мокрым носом.
Вибрацию сзади Инквизитор почувствовал спиной.
Вздохнул.
Устал. Чертовски сильно устал, чтобы гоняться по лесам со сворой собак.
— Дверь открыта, — отрапортовал гвардеец.
— Хорошо, благодарю.
Он поднялся, выдохнул, проклиная на чем свет стоит боль в коленях. Осень в этом году выдалась на редкость дождливая, а у него, старого пса Скай-Рингов, суставы ноют уже от одних только туч.
Горело бы оно все синим пламенем, но кто-то же должен делать грязную работу.
Нужно вернуться в замок и сказать принцу: «Король умер. Да здравствует король!»
  
Глава первая
 
Восемнадцать лет спустя
Сиротка 
Сны — это самое страшное, что случалось в моей жизни.
Потому что каждый раз, когда я снова вижу тот лес, чувствую запах пожухлых листьев и крови, слышу голоса и не понимаю ни слова…
В общем, каждый раз что-то да случается.
Я вскидываюсь в своей узкой постели, с трудом проглатывая крик адской боли.
Кажется, мою несчастную ни в чем неповинную руку сунули в пыточное приспособление. Где одновременно режут, солят и поджаривают.
Откидываю край одеяла, щурюсь, пытаясь высмотреть что-то в кромешной темноте.
Болит чертовски сильно.
Спускаю босые ноги на пол, прикусываю боли от прикосновения к ледяному полу.
На цыпочках, чтобы не разбудить чутко спящих сестер по вере, крадусь к выходу из спальных покоев в одной ночной сорочке.
 
Толкаю дверь.
Одной рукой не справиться, а вторая…
Глаза уже немного привыкли к темноте и теперь хорошо вижу, что правая вся от запястья до локтя покрыта чем-то липким и темным. Пахнущим солью и железными стружками.
Это кровь?!
Все-таки кое-как справляюсь с дверью, выскальзываю наружу и что есть сил бегу в конец коридора.
Оттуда — направо, по узкой винтовой лестнице, где у меня всегда случается приступ удушья.
Главное — не думать о стенах, которые как будто вот-вот сомкнуться вокруг меня каменным мешком.
Выдыхаю, поднявшись на самый верх, снова бегу до второй двери справа.
Тут купальни.
Проскальзываю внутрь, зажигаю масляную лампу и с ужасом таращусь на свою руку.
Вся в крови. Ткань сорочки пропитана так, что хоть отжимай.
Плачущий Руук, за что же мне все это?!
Медленно, предчувствуя неладное, отодвигаю ткань до локтя.
Оно горит у меня под кожей, выступает наружу острыми гранями странного орнамента: шипы, кости… рога?
Плачущий, защити!
— Матильда? Дитя, что ты здесь делаешь в ночную пору?
Я жмурюсь, ругаю себя на чем свет стоит, потому что забыла запереть дверь.
Меня погубят не вот эти странные метаморфозы, а собственная, порой просто феноменальная, безголовость и неосмотрительность.
Прячу руку за спину, поворачиваюсь на пятках и, глядя на настоятельницу Тамзину, вру, не моргнув глазом:
— Просто дурной сон, мать-настоятельница.
Она прищуривается.
Улыбаюсь до зубной боли.
— Что у тебя там, ммм? — выразительно заглядывает мне за спину.
— Я просто… очень усердно молилась, мать-настоятельница. — Пячусь к стене.
Настоятельница Анна обязательно бы поверила. Она вообще верит всему, что ей говорят. Поистине, божий человек.
Но настоятельницу Тамзину так легко не провести.
Она протягивает вперед руку, нетерпеливо сжимает пальцы.
— Немедленно дай мне то, что ты прячешь, Матильда. И, клянусь Плачущим, я постараюсь быть снисходительной к твоей выходке.
Снисходительность и настоятельница Тамзина — это словно огонь, который обещает льду совсем не больно его растопить.
Жмурюсь, медленно показываю руку.
Теперь меня точно запорют до смерти.
А уж про поездку на Ярмарку точно можно забыть.
— Плачущий, Матильда, ну нельзя же так!
Я с опаской приоткрываю один глаз.
Понятия не имею, что случилось с моей рукой, но уверена, что окровавленные черепа, кости и рога на коже послушницы самого жертвенного и чистого бога, вряд ли бы побудили наставницу Тамзину сказать вот это. Скорее уж она бы прокляла меня тут же и для верности огрела чем-нибудь тяжелым, чтобы вывести из строя злой дух.
В прошлом году в одну из монашек вселился дух неушедшего [1], и Тамзина была единственной, чья рука не дрогнула проломить голову своей сестре по вере, чтобы «изгнать проклятого».
С тех пор на полу в обеденной так и осталось бурое пятно — его не удалось вывести никакими покаянными молитвами.
Я смотрю на свою руку, где должно быть настоящее богохульство, но вместо этого там… просто длинные потеки воска и почти безболезненные красные следы в тех местах, где он как раз отваливается и падает на пол.
Никакой крови.
Никаких символов.
Моргаю, тереблю себя за ухо, потихоньку щипая за мочку, чтобы убедиться, что не сплю.
— Ты правда молилась? — Наставница всматривается в мое лицо.
— Ага, — говорю растерянно. — Уснула над «Томом милосердия».
 
Но на всякий случай незаметно вжимаю голову в плечи. Весной сестра Маргарет сказала против святого писания, и на следующий день ее убило молнией прямо посреди солнечного дня. Кажется, даже пережаренный вусмерть поросенок, не выглядел бы таким черным, как выглядело то, что осталось от бедняжки.