Кавалер Ордена Золотого Руна

— Это не мучитель, Сеня! Это спаситель! Это шашлык и боржоми! Это деньги на дороге!
Остап подскочил к душечке и хлопнул его по плечу:
— Здорово, Шурик! Сколько лет, сколько зим, — затем пододвинул свободный стул и протянул руку к бутылке, — кстати, нелогично получается: я твой лучший друг, а моего единокровного братика не признаешь…
Шурик спокойно дожевал и проглотил кусок мяса, после чего внятно, как раз по-джентльменски, то есть так, чтобы слышал только Остап, но не окружающие, произнес:
  
— Убери лапы, хам. Милиционера позову, — и указал вилкой на стража порядка.
Великий комбинатор понял, что именно это и произойдет.
— Кажется, мы ошиблись, Сеня. Лично я этого жлоба вижу впервые…
Но отойдя от стола на два шага он обернулся и громко, так, чтобы слышали все, сказал:
— У вас, товарищ, гульфик расстегнут!
Гражданин в кепочке оказался в ужасном положении. Что делать? Встать, чтобы все убедились, что гульфик у него в порядке, или оставаться сидеть и таким образом попасть под подозрение и любопытствующие взгляды.
Как Шурик решил эту проблему, друзья не знали. Они медленно, с достоинством, удалялись.
— Не надо было вам про деньги на дороге, — попытался успокоить Остапа Сеня.
— Все это ваша фуникулерская штучка нагадила. Жон-Дуан, блин…
— Не смейте о ней так, милостивый государь!
— А вдруг это любовь?.. Ай-яй-яй! Где-то я уже видел эти безумные глаза. Ах, да! В Третьяковке. "Иоанн Грозный отмежевывается от собственного сына". Что вы так завелись? Ничего особенного. Грудь маленькая. Если перевести на размер ног, выйдет никак не больше, чем тридцать третий размер.
— Врете! У нее нормальная античная грудь.
— Пардон, нормальная и античная — это не одно и то же. Вы читали труд немецкого профессора Пидерфакта "Брусте унд бюсте"? Так вот там с цифрами в руках доказано, что грудь женщины нашего времени значительно больше античной…
— Остап, неужели вы не понимаете, я люблю ее…
— Эх, Сеня, Сеня, любовь — это всего лишь подсознательная оценка женщины как матери моих будущих детей, воинов и охотников. Румяные щечки — это хорошо вентилируемые легкие, крутая линия бедер — это правильное положение будущего плода. Никто не влюбится в чахоточную и корявую. Жалеть — сколько угодно, в меру порядочности, но любить… Нормальный человек на это не способен. Так что любовь — это всего лишь оценка самке "пять с плюсом".
— Не вяжется, товарищ управдом, с советской концепцией любви. Насмотрелся ваших фильмов. "Летишь? Лечу. Далеко? Далеко. В Ташкент? В Ташкент". Это значит, что он ее давно любит, что и она любит его, что они даже поженились, а может быть, у них есть даже дети.
— И что характерно, никто ни у кого ничего не ворует…
— Заткнитесь! — рявкнул Сеня и плюхнулся на лавку. — Вы… вы…
— Сеня, вам 35 лет, — Остап сел рядом. — Вы вдвое старше нее.
— Нет, — спокойно ответил Сеня. — Ей двадцать, а мне всего двадцать семь. Вам, вульгарному материалисту, это трудно понять, — Сеня помолчал. — С первого дня моего рождения мать вела мой дневник. А умирая, передала его мне. Я вел его в гимназии, на фронте. Да-да! На южном фронте по нашей терминологии или на деникинском по вашей. Каждый день, хотя бы одно ключевое слово. Мелким почерком. Затем я перечитал его и зачеркнул дней на семь с половиной лет. Самых… несущественных. Пусть моя старость будет короче, но зато молодость у меня получилась насыщенная, замечательная. Я вызубрил ее, а дневник сжег. Поверьте, Остап Ибрагимович, у меня особые отношения со временем.
— "Хозяин Времени". Читал я такую книжонку. В библиотеке на станции Хацепетовка. Я ведь ее не осуждаю, Сеня. "Ждешь меня три месяца. Ровно три месяца". Сеня, никто никогда не возвращается. Это правило. Обратное — исключение. Сам-то ты верил, что вернешься за ней на собственной белоснежной яхте. Но ведь она-то не дура… А впрочем неважно… Нравится мне эта контора, — сказал Остап, разглядывая помпезное двухэтажное здание.
— Что значит нравится? Собираетесь купить? — Сениному сарказму мог позавидовать сам Вольтер.
— Значит, что хватит трепаться. Пора добывать хлеб насущный.
— Как?
— Да уж во всяком случае не оглашать площадь криком: "Братие и сестрие, подайте хотя бы одну картошечку!" Гоните ваш химический карандаш. Опять весь язык синим будет.
— Что вы еще задумали? — Сеня был всерьез обеспокоен.
— Ничего особенного. Профилактический осмотр бюрократической машины.
— А успеете? — ехидно спросил Изаурик.
— Если в корзине для бумаг найдется какая-нибудь испорченная ведомость, а в красном уголке — список соревнующихся сотрудников, то успею.
По учреждению, где скрипели перья и на столах валялись никелированные, сверкающие, как палаши, линейки, бродил скромно одетый человек.
Он подходил к столам и молча клал перед служащими большой разграфленный лист бумаги, озаглавленный: "Ведомость сборов на…"
Занятый служака подымал свою многодумную голову, ошалело глядел на "Ведомость сборов" и, привыкший к взносам в многочисленные филантропические и добровольные общества, быстро спрашивал:
— Сколько?
— Двадцать копеек, — отвечал скромно одетый человек.
Служака вручал серебряную монету и вновь сгибался над столом. Но его просили расписаться.
— Вот в этой графе.
Служаке было некогда. Недовольно бурча, он расписывался. Гражданин с ведомостью переходил к следующему столу.
Вручив Сене 4 руб. 60 коп., Остап спрятался в автобусе и уже не показывал оттуда носа до самого отправления.
Перед самым отъездом в автобус ввалился Сеня с огромным кулем чебуреков. Из карманов торчали горлышки "Боржоми".
— Аппетит, командор, приходит во время стояния в очереди, — объяснил он свою расточительность. — А теперь вперед!.. Лошади напоены, кучер дилижанса дернул колокольчик.
— Граждане, въезжаем в Аджарию. Через полчаса райцентр Хуло, — громко возвестил шофер.
Остап протер глаза.
— Что вы там опять строчите, Сеня? Посмотрите, какие горы! Леса! Дождь и прохлада. Жизнь начинается, кажется, завтра и, кажется, на Зеленом мысу.
Сеня оторвался от записной книжки, окинул горы орлиным взором и вдруг предложил:
— Остап Ибрагимович, а, может быть, здесь и махнем напрямик?
— Знаете, Сеня, я не суеверен, но мне почему-то не хочется переходить границу в окрестностях райцентра Хуло. К тому же под дождем и без консервов.
— Тогда…
— Что тогда?
— Тогда может быть послушаете?
Остап зевнул.
— Валяйте!
Вторая молодость
Грачи прилетели в город Колоколамск.
Был светлый, ледяной весенний день, и птицы кружили над городом, резкими голосами воздавая хвалу городским властям. Колоколамские птички, подобно гражданам, всей душою любили власть имущих.
Днем на склонах Старорежимного бульвара уже бормотали ручейки, и прошлогодняя трава подымала голову.
Но не весенний ветер, не крики грачей, не попытки реки Збруи преждевременно тронуться вызывали в городе лихорадочное настроение. Залихорадило, затрясло город от сообщения Никиты Псова.
— Источник! Источник! — вопил Никита, проносясь по бульвару имени Лошади Пржевальского, сбивая с ног городских сумасшедших, стуча в окна и забегая в квартиры сограждан. — Своими глазами!
Он мчался, возбуждаясь все больше и больше. Сама лошадь Пржевальского была бы удивлена такой резвостью.
На расспросы граждан Никита Псов не отвечал, судорожно взмахивал руками и устремлялся дальше. За ним бежала растущая все больше и больше толпа.
  
Кто знает, сколько бы еще мчались любопытные сограждане за обезумевшим Псовым, если бы дорогу им не преградил доктор Гром, выскочивший в белом халате из своего домика.
— Тпр-р-р! — сказал доктор Гром.
И все остановились. А Никита начал бессвязно божиться, колотить себя в грудь обеими руками и медленно выпускать воздух, захваченный в легкие во время заезда по бульвару имени дикого непарнокопытного.