То, что мы прячем от света (ЛП)

— Эй. Помнишь наш разговор о манерах, который состоялся вчера, и позавчера, и поза-позавчера? — спросила она.
Мальчик закатил глаза в точности как его мать. Испустил тяжкий вздох, после чего повернулся ко мне.
— Здрасьте. Я Остин. Извините, что перебиваю.
— Приятно познакомиться, Остин, — ответила я, не совсем сумев подавить улыбку.
— Круть, — он повернулся обратно к своей матери. — А теперь я могу задать свой очень важный вопрос, ради которого стоило перебить?
— Давай, — сказала Энджи.
Он сделал глубокий вдох.
— Так вот, Дэйви сказал, что я ни за что не сумею побить его в игре с дротиками и воздушными шариками. И это глупости, потому что я лучше швыряюсь вещами, чем он. Вот только я не очень хорошо справился с первым раундом, потому что он точно жульничал и тыкал меня в щекотное место. А это несправедливо. И мне нужен реванш.
— То есть, тебе нужно больше, чем те десять долларов, что я дала тебе в машине, прямым текстом предупредив не просить большего, потому что ты не получишь от меня больше ни доллара, — подытожила Энджи, бросив на меня забавляющийся взгляд.
— Ага! — он с энтузиазмом закивал.
— Почему ты не попросил у своего отца?
— У него реванш с Брейденом в «Ударь Крота».
Энджи закрыла глаза и потом посмотрела в ночное небо.
— Ну неужели нельзя дать мне немного эстрогена в моём доме? Неужто я о многом прошу? — вопрошала она к вселенной.
— Мам, — с отчаянием заныл Остин.
— Ты вчера вечером вынес мусор?
— Да.
— Ты сделал всю домашнюю работу на понедельник?
— Ага.
— Ты готов выполоть сорняки с клумбы перед домом, не жалуясь и не прося больше денег?
Его кивки сделались ещё более рьяными.
— Я даже неделю сам буду складывать своё постиранное бельё.
— Пять баксов, — сказала Энджи, доставая кошелёк из сумочки.
— Да! — Остин победоносно вскинул кулак.
Она протянула купюру, но отдёрнула в последний момент.
— Погоди, вымогатель. Когда Дэйви будет бросать дротик, помаши ручкой и скажи «Привет, Эрика».
Остин нахмурился.
— Зачем?
— Потому что твой брат запал на неё, и он будет отвлекаться, — она снова протянула пять долларов.
Он выхватил банкноту из её руки, и его веснушчатое лицо просияло.
— Спасибо, мам! Ты лучшая.
Я смотрела, как он скрывается в толпе, триумфально держа деньги над головой.
— Прошу прощения за это. Вся моя жизнь в последнее десятилетие состояла из сплошных отвлечений, — сказала Энджи. — Трое мальчишек, которые каждое утро просыпаются так, будто за ночь все приличия стираются из их сознания, и тебе приходится начинать сначала с дикими отпрысками. Так вот. О чём я говорила?
— Да мне, пожалуй, пора, — сказала я, ища возможность сбежать.
— О! Знаю. Я говорила, что много думала о тебе.
И мы вернулись к неловкому.
— А. Да. Это, — отозвалась я.
— Я всегда жалела, что не постаралась усерднее пробиться сквозь те стены после… ну, ты знаешь.
— Моего сердечного приступа на глазах у половины города? — бойко подсказала я.
Та ямочка на щеке вновь появилась.
— Да, это. Так вот, даже в своём подростковом нарциссизме я понимала, что надо было постараться получше. Я должна была заставить тебя позволить мне быть рядом.
— Заставить меня? — мои плечи напряглись. — Слушай, это было давным-давно, и я уже забыла. Я не собираюсь винить кучу девочек-подростков за нежелание тусить с «мёртвой девчонкой».
— Уф. Будь я матерью Уэйна Шлокера, он был бы наказан до колледжа.
Уэйн был спортсменом, Божьим даром для футбола и для девчонок, но куском дерьма. Меня не удивило, что именно он придумал прозвище.
— Ты же знаешь, что Синди за это врезала ему посреди столовой, да? А Регина потом выдавила на него всю бутылку кетчупа. После этого вся команда начала называть его Уэйн Шлако-Чпокер.
— Серьёзно?
— Ну естественно. Ты была нашей подругой, и ты лежала в больнице. То, что случилось с тобой, для нас не было поводом для шуток.
Я вынуждена была спросить. Я нуждалась в ответе на свою первую загадку без ответа.
— Тогда почему вы просто исчезли?
 
Энджи склонила голову набок и окинула меня мамским взглядом.
— Мы не исчезли. По крайней мере, поначалу. Ты разве не помнишь? Мы приходили каждый день, пока ты выздоравливала. Сначала в больницу, потом к тебе домой.
Я смутно припоминала толпы девочек-подростков, плакавших, затем смеявшихся в моей больничной палате, а потом и в моей спальне. Но эти толпы становились всё меньше и меньше, пока визиты не прекратились.
— Знаешь, что? Это неважно. Это было давным-давно.
— Вина на мне. Подростковая версия меня ожидала, что ты сразу вернёшься в норму, — призналась Энджи.
Но нормальность оставалась для меня недоступной. Даже через много лет.
— Я вроде как тоже ожидала этого, — призналась я.
— Вместо ожидаемой мной «нормальности» ты погрузилась в весьма тёмное состояние. И теперь, после Остина, я это понимаю. Но тогда не понимала. И остальные девочки тоже не понимали. И поскольку мы не понимали, мы позволили тебе оттолкнуть нас.
Всплыло другое воспоминание. Энджи и наша подруга Синди лежали на моей кровати, листали журналы и обсуждали, какое декольте будет слишком вызывающим для школьных танцев. А я сидела на окне с повязками на груди и знала, что не только не смогу позволить себе декольте, но и вообще не пойду на танцы.
Вместо этого мне предстояло ехать в другой город для визита к специалисту.
Хуже того, никто вообще не пригласил меня на танцы.
«Боже, и это всё, что вас волнует, идиотки? — рявкнула я на них. — Свиданки и клейкая лента для сисек? Вы понимаете, какие вы поверхностные?»
Я вздрогнула от этого давно подавленного воспоминания.
Я чувствовала себя брошенной, но не принимала ответственность за ту роль, что сыграла я сама. Я практически выселила друзей из своей жизни.
— Что случилось с Остином? — спросила я.
— Лейкемия, — ответила она. — Ему было четыре. Теперь ему семь, всё ещё получает поддерживающую химиотерапию. Но этот ребенок изумителен, если не считать того, что он засранец с близнецами. У меня случился момент прозрения во время игры с другими детьми, которую мы навязали Остину. Мы с мужем старались создать как можно больше «нормальности».
— Мои родители пошли противоположным путём, — сухо отозвалась я.
— Я помню. Твоя бедная мама заглядывала в спальню каждые пятнадцать минут, пока мы были там. Тогда я подумала, что она перебарщивает с опекой. Но теперь? — она шумно выдохнула. — Я не знаю, как ей удавалось сдерживать себя. Я думала, мы потеряем его. А твоя мама действительно потеряла тебя на несколько минут.
— Ну, я рада, что твой сын справляется лучше, — сказала я, чувствуя сразу несколько сортов неловкости.
— С помощью его друзей. Он и его два лучших друга бросали камушки в ручей. Остина что-то расстроило, и он закатил знатную истерику. Обзывал их. Сказал им, что больше не хочет с ними играть. И знаешь, что они сделали?
— Начали кидаться камнями друг в друга?
Энджи улыбнулась и покачала головой. Её глаза заблестели.
— Эти маленькие балбесики обняли его, — слезинка скатилась по её щеке. Энджи поспешно вытерла её. — Они сказали ему, что ничего страшного, если ему сегодня плохо, и что они будут его друзьями, как бы плохо ему ни было.
Я ощутила пощипывание в глазах.
— Ну блин.
— Уф. Вот именно, да? Можно подумать, что маленькие мальчики не могут быть более эмоционально зрелыми, чем девочки-подростки, но так и было, — Энджи стёрла очередную слезинку. — Так вот, это стало поворотным моментом для Остина. Он перестал так противиться процедурам. Его истерики стали более редкими. И он снова начал наслаждаться «нормальностью». Тогда я поняла, как сильно мы облажались с тем поворотным моментом для тебя. Мы не настояли. Мы не приняли плохое, и мы не оказались достаточно терпеливыми, чтобы дождаться, когда вернётся хорошее. И об этом я очень сожалею. То, что случилось с тобой, было несправедливо, и мы плохо с этим справились. Но благодаря тебе, я смогла стать более хорошей мамой для моего сына, когда он нуждался во мне сильнее всего.