Вверх тормашками в наоборот (СИ)
Ага, девчонка наконец притихла, замерла. Он чувствует её испуг и напряжение. Челюсти разжимаются, горячая струйка крови из прокушенной ладони течёт за рукав, но ему сейчас всё равно. Маленький небесный зверёк прижимается к нему, инстинктивно ища защиты. Не бойся. Никто не собирается тебя бросать в пасть огненной ведьмы.
— И тебе доброй ночи, о могучая сайна Пиррия.
— Отдай груз, выродок. — огненный хлыст рвёт темень на два полотна.
Гийны вспарывают когтями землю и дышат пламенным смрадом. Главное, чтобы Савр не струсил. Но конь стоит, как вкопанный, прикрыв глаза большими ушами.
— Ты не любишь церемоний, да, Пирр? И ты знаешь ответ. Тебе незачем было тарахтеть сюда, распугивая живность и губя природность.
Пиррия хищно скалится. Узкая ладонь сжимает танцующий огонь хлыста, в свете которого на мгновение вспыхивает кровавый камень, намертво впаянный в глазной зуб.
— Я пришла забрать то, что принадлежит мне! — Алые волосы поднимаются змеями, скручиваются в спирали и падают на плечи жидким тяжёлым пламенем.
Да она в бешенстве, о, дикие боги!
— Ты опоздала, Пирр. И прекрасно знаешь это. Небесный груз мой.
Он чувствует, как девчонка переводит дух и украдкой натягивает тёмный капюшон поглубже на голову. Прячься, прячься. Правильно.
— Это моё предсказание и мой дар! Ты не смеешь… — шипит она яростно. Голос её сливается с шипением гийнов.
— Но ты опоздала. — твёрдо и холодно говорит он. Так холодно, что пар вырывается из уст и покрывает изморозью остатки живой травы. Гийны выгибают змеистые шеи и невольно пятятся. Тонкий хлыст, сломанный пополам, летит на землю, но уже не может причинить вреда.
— Ты ещё пожалеешь, грязный выродок, что посмел встать на моём пути!
— Не в первый и не в последний раз, Пирр. Не стоит мне угрожать. Небесная дань пришла ко мне, и я не отказался от неё. Поэтому езжай своей дорогой. Не надо нарушать того, что уже свершилось.
Взгляд Пиррии способен испепелить кого угодно. Особенно такой. Особенно сейчас, когда она сжимает в ладонях свои огненные пряди и хлещет ими гийнов, которые опоздали. Но гийны тут ни при чём. Об этом знает она, знает и он.
Фаэтон поднимается в воздух и исчезает, оставив за собой запах гари и росчерк алой молнии.
Геллан слышит, как сползают с глаз уши Савра. Слышит, как колотится сердце в груди. Чувствует боль в ладони и видит огромные испуганные глаза девчонки.
— Что это было? — тоненько спрашивает она.
— Урок танцев, — брякает он в ответ первое, что приходит в голову. — Не бойся, уже всё позади.
— Или только начинается. — бормочет она, снимая капюшон с головы и неуклюже перебрасывая ногу через круп Савра. Она так и сидит лицом к нему. Нахохлившаяся, растрёпанная, злая.
— Если не будешь держаться за меня — упадёшь. А если упадёшь — перестанешь быть моим грузом.
Ей не видно искру улыбки, что коснулась его глаз. Она тут же зажимает в кулачках ткань его плаща. Затем ойкает, разжимает руки и лезет себе за пазуху. Что там ещё?
Тонко звякают мимеи и начинают светиться. Из странного балахона девчонки выглядывает любопытная мордочка. Мимеи млеют от восторга и оживают. Стебли срастаются мгновенно, ласковые усики закручиваются, завиваются. Из почек вырываются бутоны, из бутонов раскрываются лепестки, открывая нежную сердцевину, — светящуюся розовым перламутром горошину.
Только что умирающие заросли снова живы. Более того — цветут, разрастаются, движутся ковром по выжженной, искалеченной земле. Движутся и исцеляют. Вот тёплая лиана обвила прокушенную ладонь, погладила — и нет больше крови и ранки. Вот застенчивый бутон нежно коснулся щеки девчонки и стёр ссадину. Вот цветы со светящимися сердцевинами облепили уши Савра, избавили от клещей и, отделившись от материнского растения, мерцающими звёздами повисли на мягкой шерсти животного.
Мимеи взяли девчонку в кольцо, свили колыбель, приподняли и усадили, как королеву, на трон. Но он почти не замечал всего этого. Так, краем сознания и зрения улавливал… Он смотрел на ритмично сжимающийся носик, блестящие глазки и радужное сияние. На груди у девчонки пригрелся мерцатель. Толстенький, мягенький, самый-самый красивый, самый-самый лучший. Такой, какого ему не удалось изловить за всю свою жизнь.
— По крайней мере, Мила не останется без подарка, — пробормотал он и пощекотал плюшевый носик пальцем. Мерцатель в ответ благосклонно потерся щёчкой о его руку, оставляя радужный светящийся след, который тут же жадно слизали мимеи.
— Всем спасибо, а нам пора домой.
Мимеи жалобно вдохнули, но расступились.
Трудно удержаться от смеха, глядя на девчонку. Лицо в радужных разводах. В волосах — плоды мимеи, глаза на пол-лица.
— Это что за фигня была только что?
Он пожал плечами:
— Я тебя не понимаю. Странные слова какие-то говоришь. Я устал. Поехали. А матушка всё же была права.
Савр бодро потрусил в ночь, которая не казалась уже ни тёмной, ни тихой. Следом шуршали мимеи, сопровождая их на расстоянии, ещё не в силах оторваться от запаха и света мерцателя.
Девчонка покачивалась на мимеином троне, укутанная со всех сторон прочными лианами, которые, казалось, вросли в седло и шерсть коня. Мерцатель продолжал щуриться и урурукать.
— Тебя как зовут-то, груз небесный?
— Дашка. — она насупила брови. — И не называй меня грузом. Я тебе не мешок картошки.
— Я буду звать тебя Дара. Ибо ты и впрямь Дар.
— А в чём была права матушка? — неожиданно спросила Дара.
Он прикрыл глаза.
— Она просила не отдавать тебя Пиррии, — тихо и чуть насмешливо пробормотал он, чтобы скрыть боль.
Девчонка успокоилась и даже задремала от мерного покачивания. Прикрыл глазки и мерцатель. Савр шёл легко и без помех: конь отлично знал дорогу домой, но им ещё ехать и ехать, пока появятся первые огни Верхолётного замка…
Геллан чуть отпустил ворот плаща. Казалось, огромный ком застрял где-то между горлом и сердцем. Ещё раз посмотрел на небесную девочку.
"Не отвергай того, что падает на голову", — сказала мама незадолго перед тем, как уйти…
Глава 3. Кошмар наяву. Дашка
Честно: я ничего не поняла. После полёта в мусорку я могла приземлиться пятой точкой в грязь, головой в помои — да что угодно, только не падение в какую-то обморочную бездну.
Вариантов у меня было немного: я упала и убилась; упала и разбилась, а теперь больной мозг что-то такое вытворяет; я уснула — и мне всё это снится.
Убитой или разбитой я себя не чувствовала, поэтому решила остановиться на последнем варианте. Никогда, правда, не подозревала, что у меня такая буйная фантазия: какие-то оруще-светящиеся ёлки-палки меня подбрасывают вверх; какой-то мужик из махрового средневековья — весь в шлеме, латах и плаще — больно хватает своей лапой; какой-то безумно лопоухий конь встаёт на дыбы — о, аццкий сотона — и всё это в какие-то считанные секунды. Полная полярная лисица нервно курит в тундре — если вы понимаете, о чём я…
Тут по классике жанра мне бы проснуться, но, видимо, я ещё не испила чашу своей вины (или чего там ещё?.. Наказания?..) до дна. Этот средневековый придурок принял меня за мальчишку, не дал поорать, заткнув рот лапищей. Я с наслаждением впилась зубами со всей дури молодого организма прямо в тёплое мясо его ладони (вампиры отдыхают), но через секунду мне хотелось прижаться к нему, как к родному: то, что произошло дальше, напугало до смерти.
Кто эта ненормальная Пиррия, я не видела — сидела к ней спиной. Но всполохи, шипение, свист, наглый, злобный голос не сулили мне счастья, поэтому из двух зол выбрала то, что по ощущениям было менее опасным. Клянусь: хотелось грязно бить её ногами, хотя ничего подобного я никогда не вытворяла. А дядька мой молодец, не испугался. Показалось, что у него давно какие-то тёрки и непонятки с этой Пиррией, но конкретно в этот момент мне было наплевать на это. Я хотела одного: остаться рядом с безликим чурбаном на лохматой лошади.