Любовь цвета боли (СИ)
Ободряюще хлопает меня по плечу и выходит из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
Я хмыкаю, глядя вслед Борисовичу. Неужели так заметен мой интерес к девчонке? Или дело в том, что врач слишком хорошо меня изучил за столько лет? Перевожу взгляд на Олю, которая, к моему великому облегчению, перестала дрожать, словно осиновый лист на ветру. Сейчас ее бледное лицо выглядит более умиротворенным, дыхание теперь глубокое, спокойное. Придвигаю массивное кресло ближе к кровати, так, чтобы видеть ее лицо и подвешенный на штативе пузырек. Немного поразмыслив, подхожу к мини-бару и наливаю в стакан виски. Опрокидываю в себя залпом и наливаю еще одну порцию. Устало опускаюсь в кресло и, скользя задумчивым взглядом по маленькой женщине у меня в кровати, принимаюсь потягивать содержимое стакана в ожидании медсестры.
И вот что теперь с ней делать? Отпускать докторшу пока однозначно нельзя. Но не могу же я ее на цепь посадить или запереть в комнате. Почему-то я уверен, что стоит Ольге немного окрепнуть и прийти в себя, она даст жару. Но договориться нам нужно однозначно, другого выхода у нас с ней нет.
Глава 5
Ольга
Пробуждение резкое, словно от толчка. Раз — и я уже не витаю в царстве Морфея, а лежу с всё еще закрытыми глазами, прислушиваясь к непривычной тишине. Поворачиваюсь на бок и сладко потягиваюсь, разминая затекшее ото сна тело.
Охаю. Резкая боль в боку вынуждает на несколько секунд задержать дыхание.
Всё же приоткрываю тяжелые веки и утыкаюсь взглядом в большое панорамное окно, занавешенное прозрачным невесомым тюлем. На миг впадаю в ступор, потому что в моей квартире, скромной двушке на третьем этаже, отродясь не было таких огромных окон.
Скольжу подозрительным взглядом по плотным серым шторам, свесившимся, словно колонны, по краям от окна. Замечаю в углу открытый мини-бар с ровным строем полупустых бутылок, перевожу взгляд на массивное серое кресло у кровати. Зажмуриваюсь, пытаясь сообразить, где я вообще нахожусь. Последнее, что вспоминается, это дача моей подруги Нади, где я проводила свой долгожданный отпуск, грея бока на грядках под лучами сентябрьского солнца.
Переворачиваюсь обратно на спину, разглядываю роскошную кованую люстру на потолке. Плохо дело, потому что в Надькином дачном домике этой безвкусной махины явно не было.
С трудом сажусь в большой кровати, подмечая белоснежное постельное белье, и продолжаю сканировать незнакомое пространство. Одеревенелое тело отзывается глухой болью на малейшее движение. Свободно дышать мешает туго затянутый пояс, надетый под мешковатой, явно мужской футболкой черного цвета.
Господи! Да почему так болит-то всё? Я что, попала под поезд и сейчас нахожусь, судя по довольно роскошной обстановке, в супернавороченной клинике или отеле? По другому сценарию определить свое местоположение у меня не выходит, так как вспомнить, каким образом я здесь очутилась, не получается.
Может, у меня амнезия?
Откидываю одеяло и опускаю ноги на пол, зарываясь босыми ступнями в пушистый ворс светло-серого ковра. Взгляд упирается в стену со светлыми бежевыми обоями. Там две двери. На низенькой прикроватной тумбочке выставлены батареей флаконы капельных резервуаров, что подтверждает догадку о клинике. С толку сбивает лишь небольшой дубовый стол у стены напротив изножья кровати. Он доверху завален папками и документами. Чуть поодаль от стола замечаю еще одну дверь.
Задумчиво перевожу взгляд от одной двери ко второй и третьей, гадая, за какой из них находится уборная. Осторожно поднимаюсь на ноги и, шаркая, словно столетняя бабулька, плетусь к столу. Хватаюсь за него руками и пытаюсь отдышаться. Сильная слабость и головокружение валят с ног. Прислоняюсь бедром к столу и шиплю сквозь стиснутые зубы от ослепившей на миг боли. В замешательстве приподнимаю край футболки, оглядывая уродливые синюшные полосы на коже.
Сглатываю ком в горле. От догадок становится дурно. Но как я ни силюсь вспомнить, что со мной произошло, ничего не выходит: только голова начинает ныть противной болью.
Отлепляюсь от стола, делаю пару шагов на дрожащих ногах и надавливаю на ручку двери, ведущую, слава всем богам, в уборную.
Сделав свои дела, подхожу к раковине и ловлю отражение в зеркале, которое висит на стене в окружении сотни маленьких лампочек. Лучше бы я этого не делала, ради своего душевного спокойствия. Потому что то изможденное чучело, которое я там вижу, не может быть мной.
Поднимаю руку и провожу осторожно пальцами по огромному синяку на скуле, по разбитым губам. Смотрю в широко распахнутые ошалелые голубые глаза, на уродливые черные тени под ними, на впалые щеки и бледную, практически белую кожу лица. Провожу руками по растрепанным волосам, пытаясь хоть немного пригладить непослушную копну.
Что же со мной произошло? Выгляжу я так, словно пережила конец света.
Открываю кран и подставляю руки под теплые струи воды, не сводя глаз с отражения. Провожу влажными ладонями по лицу, наслаждаясь теплыми каплями. Выключаю кран и тянусь к темно-синему махровому полотенцу. Подношу к лицу и замираю, уловив едва ощутимый, но до боли знакомый мужской аромат.
— Нет, нет, нет, — шепчу в ужасе и откидываю полотенце от себя, словно боясь обжечься.
Животный, первобытный страх парализует вмиг оцепеневшее тело. Толпы мурашек пробегают от кончиков пальцев до самых волос. В голове шумит, в ушах слышится бурное биение сердца.
Хватаюсь за раковину, так как ослабевшие ноги не держат.
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — шепчу, крепко зажмурившись. — Пусть это всё будет неправдой. Пусть это окажется самым жутким сном в моей жизни.
Оглушающей волной приходит осознание, что кошмар не закончился. Я выжила. А значит, всё продолжится. Ему нужно имя, которое я не назову, ведь понятия не имею, кто убил моего пациента. Я вообще ничего не знаю. И знать не хочу.
Лучше бы у меня действительно была амнезия.
Неожиданно из глубины горла вырывается надрывный всхлип. Затем еще один и еще один.
Почему? Ну почему я не умерла в том сыром подвале? Я ведь уже была готова. Смирилась. Смогла побороть непреодолимую тягу к жизни и уговорить себя, принять это как факт. Раз, за разом приходя в себя в том жутком, пропитанном сыростью и полумраком подвале, я, как могла, успокаивала себя тем, что рано или поздно всё закончится. Господи! Я уговорила себя принять свою смерть. Смирилась с ней!
А сейчас я снова хочу жить. Хочу жить, как никогда прежде! Хочу домой. Хочу выпить липового чая из своей любимой розовой кружки. Хочу услышать заливистый лай соседского кокер-спаниеля, задорно гоняющегося за голубями. Хочу пройти по длинной аллее парка, разглядывая буйство осенних красок на деревьях.
Обессиленно оседаю на пол и захлебываюсь в беззвучных рыданиях, переходящих в сдавленный вой. Липкие щупальца безнадежности оплетают всё мое нутро.
Я не выдержу больше. Я не смогу уговорить себя вновь мужественно пройти через всё это безумие.
— Я не виновата, — шепчу в исступлении. — Я ничего не делала…
Реву. От щемящей душу жалости к себе. От несправедливости. От того, что ничего не могу изменить. А так хочется срастись с этой холодной плиткой, на которой уже лежу, свернувшись в клубочек. Раствориться бесследно в воздухе сизой дымкой. Перестать чувствовать боль и страх.
Кажется, я понимаю, что испытывает человек накануне казни. Сожаление. Сожаление о каждом недооцененном мгновении прожитой жизни. Все проблемы и жизненные неурядицы кажутся такой несусветной мелочью перед лицом самой смерти.
Когда ты четко осознаешь, что всё, конец. Ничего отмотать нельзя. И всем нутром пытаешься замедлить время, с прожорливой жадностью ловя каждый миг отведенной тебе судьбой участи.
Превозмогая боль в теле, поднимаюсь на четвереньки и ползу к двери. Дрожащей рукой закрываю замок и отползаю к дальней стене. Осторожно сажусь, заваливаясь на здоровую сторону, и впериваюсь в деревянную поверхность невидящим взглядом.