Ответный удар. Дилогия (СИ)

По дороге к Рамади — ремонт, дорогу расширяют. На всей дорожной технике — бронированные кабины, их уже здесь варят, правда, бронелисты мы поставляем. И Китай. Бронепрокат можно взять у нас, в Израиле, в Китае, в Иране и в Европе. Но Израиль по понятным причинам отпадает, Китай… странная там металлургия. Вроде с виду нормально — но например, недавно на партии закупленных китайских защищенных грузовиков кабины просто… трещинами пошли, ни с того ни с сего. Европа дорого. Остается только Россия, тем более что мы реально защищенные машины поставляем, после Чечни и Кавказа вообще — знаем что к чему. Таких здесь полно — с виду обычный Камаз, но кабина — ПК не возьмет.
Проползаем мимо. Иракцы такие же нетерпеливые как мы, над дорогой — какофония сигналов. Ремонтников прикрывает Тигр, автоматический гранатомет нацелен в сторону зарослей, все иракцы — в Сферах, [24]с новенькими Калашниковыми, воинственно торчат усы. Это не Мухабаррат, скорее всего шестьдесят пятая бригада спецназа, черные береты. Американцы не давали создавать армейский спецназ — его создали уже после нашего прихода и под теми номерами, какие были в саддамовской армии. Для иракцев это очень важно, они хотят чувствовать, что старые времена не возвратятся и следующий раз их уже никто не поимеет. Американцы вроде как пытались добиться, чтобы покаялись — но никто не покаялся. И правильно — к черту это…
Уходим к Рамади, стрелка спидометра моментально взлетает до ста пятидесяти. Здесь дорога уже расширена, новенькая. Сам Рамади — на горизонте, зелень и новенькая телевышка, выше минаретов мечетей. На въезде в город — блок-пост, тяжелые Тайфуны и более легкие Тигры спецназа — но никого не тормозят и даже не осматривают. Сбрасываю скорость. Объездной у Рамади нет, шоссе идет через центр города, это знаменитая Рут Мичиган, одна из самых опасных дорог той войны, политая американской и иракской кровью. Ее постоянно контролировали снайперы — и все равно на ней из американцев человек тридцать — сорок только погибло. Сейчас снайперов нет, город восстановлен, вон там — знаменитый отель, не знаю, как он называется — американская снайперская группа билась там, попав в окружение. Конвой морской пехоты — шел к отелю, чтобы вытащить их, две с чем то мили за восемнадцать часов. Сейчас почти ничего этого нет — только здоровенные щиты с рекламой над автострадой. Иракна — сотовая связь двадцать первого века. И все таки здесь неспокойно, вся дорога по городу проходящая — отгорожена щитами выше человеческого роста, чтобы не стреляли и не перебегали.
Я с собой сотовый не взял. Вообще — никакого, ни включенного, ни отключенного, ни с СИМкой ни без. И в машине нет. Не лишняя предосторожность.
За Ар-Рамади резко ухожу направо, на развилке разворачиваюсь чуть ли не на двести семьдесят — прямой дороги к озерам нет. Тут тоже ремонт. Ползем, кондишн работает. Иншалла, к часу дня — самый кайф на озерах — доберусь. Здесь уже грузовиков намного меньше, в основном внедорожники — японские и китайские. Уступать дорогу здесь не любят, сигнал могут воспринять неадекватно — в свое время американские и британские контрактники наводили шороху своими крякалками. Приходится маневрировать. Из под колес одной Тойоты вылетает камень, бьет по стеклу — я морщусь, хоть и чужая машина — а все же. Обгоняю автобус — видимо с туристами. Автобус здоровенный, тоже китайский. Большой как аквариум.
На подъезде к озерам — импровизированная стоянка, местные бачата [25]— бегают и предлагают посторожить машину. Если не дашь динар — поцарапают, а то и колеса порежут. Тут же — рынок, небольшой, прямо тут жарят и продают баранину лепешки с пылу — с жару, местное примитивное мороженное — замороженный щербет. Настоящее, с коровьим молоком — есть только в Багдаде, иракцы в очередь выстраиваются. Даю пацанам динар, прямо тут переодеваюсь. Лучше на берегу этого не делать, могут вещи свистнуть. Беру с собой большую, красную пляжную сумку, ноги сую в пляжные резиновые шлепанцы, на плечи — накидываю как накидку пляжный коврик, на котором я буду загорать. В сумке позвякивает и побулькивает, но это не для меня…
 
Информаторы у меня есть и здесь. Старый Хамаз — его так зовут — увидев меня, улыбается, встает с места, трясет обеими руками протянутую руку. Хитрые глаза, пропахшая дымом и мясом одежда — ему лет семьдесят, по иракским меркам — аксакал.
— Ас салам алейкум, Хамаз-муаллим. [26]
Хамаз — иракский коммунист. При Саддаме угодил в застенки, чудом выбрался. Саддам коммунистом не был никогда — он наоборот до 1991 года больше ориентировался на Запад, с Дональдом Рамсфельдом ручкался, что кстати, запечатлено для потомков, Советскому союзу не доверял, хоть и торговал с нами — а коммунистов тихо ненавидел. Любимой книгой, говорят, у Саддама была Майн Кампф, которую кстати на Востоке на любом книжном шуке купить можно. Иракскую компартию называли «партия расстрелянных». А Хамаз — в Университете дружбы народов учился, по тем временам смертный приговор. Спасло его только то, что у него родственник в Амн-аль-Хаасе работал, в президентской охранке. Хамаз — русский помнит и добро тоже помнит.
Протягиваю ему побулькивающий и позвякивающий пакет. Это мой подарок. Он с благодарностью принимает, прячет и дает мне свой — объемистый, истекающий соком пакет. Баранина со специями — это для меня. И гораздо больше — соленого местного сыра. Здесь не съесть, да и на пятерых тут. Вечером съедим. Хорошая закуска к чему угодно.
— Все нормально? — тихо спрашиваю я по-русски.
— Да — так же тихо отвечает Хамаз. Он не знает, зачем я приехал. Но если бы тут были какие-то нездоровые движения — а скрыть крупную контрразведывательную операцию почти невозможно — он бы дал мне знать…
— Рахмат.
Возвращаюсь к машине. Укладываю мясо в холодильник в багажнике — а то испортится. Достаю две бутылки с собственноручно заваренным крепким чаем — Липтон все равно, что помои, сладкий и бесвкусный. Иду на берег…
Иракцев уже полно — а я на общественном пляже, на самом его краю. Дальше, у саддамовского дворца — пляж дипломатический, туда просто так не попадешь. Веселятся дети. Мужчины — в семейных трусах до колена осторожно стоят в воде, кто по пояс, самые смелые — по грудь. Арабы смертельно боятся воды, почти никто не умеет плавать — правда, молодежь уже учится. Женщины… не увидите своими глазами, не поверите — многие так и жарятся в своих черных никабах, боятся снять. На пляже, в никабах — смех и грех. Не загорают. Кто-то из женщин тоже заходит в воду, так и не раздеваясь, прямо в черных своих платьях купаются, потом идут сохнуть. Как на одесских пляжах — то тут, то там горят костерки, готовят пищу — на пляж тут выбираются по-серьезному. Дети — кричат, носятся по песку. Хорошо, что на маленьких никабы не напяливают — а это мусульманское место, здесь все и всё видят. Надеюсь, хоть следующее поколение будет другим. На пляж в никабе — мерзость какая…
Я мало чем отличаюсь от других — бородка, семейники. Стелю одеяло, отпиваю из бутылки, какое-то время лежу, оценивая ситуацию. Все тихо. Если бы где-то что-то было — я бы это понял, как бы они не замаскировались. По неестественному поведению и реакции окружающих. Отпиваю еще, поднимаюсь, иду к воде. Вода как парное молоко, привыкать не надо. Осторожно захожу, потом — бросаюсь в воду, загребаю со всей силы. Иракцы смотрят с опаской и восхищением, кто-то из молодежи пытается повторить — но получается плохо. У иракцев тот, кто умеет плавать — подобен богатырю из легенд…
Плыву дальше. Немного похолоднее — но все же вода — теплынь. Достаю из кармана плавок небольшое устройство, надуваю, сую, простите, в трусы — для положительной плавучести. Начинаю медленно дрейфовать в сторону дипломатического пляжа — там купаются вовсю, хиджабных не видно. Охрана, видя длинноногих девиц из разных посольств, выбравшихся сюда в поисках приключений на свои вторые девяносто — сглатывает слюну. Многие надули матрасы и жарятся на них Течение очень слабое…
— Не далеко заплыли?