Я сплю среди бабочек (СИ)

К счастью, выть не приходится: аккуратный беленький заборчик и дверь вишневого дерева заставляют меня расплыться в блаженной улыбке. Нашла!
Я робко толкаю калитку, прислушиваясь, словно мышь-полевка в ожидании хищника, готового на нее наброситься; нет, я, конечно, доверяю Юлиану (наверное), но как-то не хочется становиться жертвой жестокого розыгрыша или ошибки, когда он вдруг забыл предупредить меня о своем псе-убийце самой жуткой породы.
Тишина. Кажется, мелко сеющий дождь собирается перейти в первый в этом году снежок…
Я вставляю ключ в замочную скважину, радостно отметив его совместимость с механизмом замка, и распахиваю дверь… Рывком. Дом встречает меня темной прихожей, пахнувшей мне в лицо теплым, сухим воздухом с запахом какого-то чистящего средства…
И где же ребенок, за которым я должна присмотреть?
Сколько ему вообще лет?
Как долго он уже сидит здесь в одиночестве?
Все эти вопросы всю дорогу хороводом кружатся у меня в голове: сам Юлиан не удосужился ровным счетом ничего мне объяснить, а от всей этой круговерти вопросов толку, надо признаться, маловато.
Халло, — окликаю я полумрак прихожей, все еще не решаясь затворить дверь, — есть тут кто-нибудь?
Прямо фильм ужасов какой-то! Сейчас из темноты выскочит монстр и сожрет меня вместе с моими промокшими сапогами и красным носом. Бедняга, не думаю, что мой вкус ему очень понравится! Но так и быть, я прикрываю дверь и нащупываю выключатель.
Кто ты такая? — раздающийся из темноты голос заставляет меня подскачить на месте. Кажется, я даже вскрикиваю, а потом прижимаю руку к отчаянно заклокотавшему сердцу.
Я Шарлотта Мейсер, подруга Юлиана, — отвечаю я несмело, — он прислал меня присмотреть за своим братом.
Слышится тихий смешок, а потом комнату озаряет яркий электрический свет.
Так Юлиан прислал тебя за мной присмотреть? — любопытствует тот же голос. — Забавно. И где же он сам?
У него важный футбольный матч. Думаю, сейчас он на поле…
Ну да, ну да, этого стоило ожидать, — снова смешок откуда-то со стороны, и голос, отмечаю я мысленно, не совсем уж детский. Что происходит?
Я тебя не вижу. Где ты? — произношу я, разматывая свой бесконечный шарф, результат дедушкиного эксперимента со спицами. — Как-то неловко говорить в пустоту…
Я на кухне. Иди на мой голос…
И я иду… сначала пять шагов по коридору, а потом поворот направо и — вот она, современное чудо техники в бело-черном оформлении, а у стола мой голос, то бишь «младший братец» лет этак пятнадцати (совсем не ребенок!), но в инвалидном кресле.
Я остолбеневаю ровно на четверть секунды, а потом мой визави произносит:
— Александр Зельцер, но все зовут меня просто Алексом, так что и ты можешь не заморачиваться Александром… Это имя, если честно, меня и самого пугает: оно словно обязует меня пойти и завоевать полмира, а я, как видишь, особой подвижностью не отличаюсь, — и он, лихо крутанув колесо своей инвалидной коляски, подъезжает прямо ко мне. — Я рад, что ты не какая-нибудь там взломщица, иначе у меня закрылись нехорошие подозрения на этот счет: когда ты так опасливо толкнула нашу калитку, думал, придется бить тебя сковородкой и вызывать полицейский наряд. Я видел тебя в окно, — добавляет он в конце, протянув мне свою руку, и я в ступоре ее пожимаю, вернее это он жмет мою руку, а я тупо позволяю ему это делать. Кажется, меня накрыло волной его слов, как одеялом…
А ты хорошенькая, знаешь ли, — продолжает между тем этот невероятный парень, — и бить сковородкой первую же хорошенькую девушку, которая попала в этот дом за последнее время, было бы верхом неприличия, — он подмигивает мне. — Извини, если я тебя смущаю, но я, правда, не ожидал, что вместо смазливого личика своего брата увижу сегодня Шарлотту Мейсер (я правильно запомнил?), которая, кажется, совсем не меня ожидала увидеть и теперь стоит в полном раздрае, не зная чего же ей делать… Садись для начала.
Алекс пододвигает ко мне стул и слегка подталкивает меня к нему. Я сажусь.
 
Ты так и будешь молчать или, может, прервешь наконец мой затянувшийся монолог…
Ну я и говорю первое, что приходит мне в голову:
Не думаю, что ты очень-то нуждаешься в моем присмотре.
Брат моего друга снова начинает негромко посмеиваться.
В этом ты, конечно, права, Шарлотта Мейсер, плакать в одиночестве я не стану, но любому обществу буду рад, особенно такому приятному, как твое.
Уверен, что мое общество тебе так уж приятно? — интересуюсь я робко. Все-таки ситуация вышла странная: я собиралась присмотреть за ребенком, а тут подросток… инвалид… и я вся такая смущенная. Никогда не общалась с людьми-инвалидами: да, я их жалела и, да, спешила отвести взгляд, когда видела таких на улице, потому что считала, что своим нездоровым любопытством могу только оскорбить их.
Мне уж точно, можешь поверить, — его улыбка почти такой же ширины, как и мой дедушкин шарф, который я продолжаю теребить у себя на коленях. — А тебе?
Кажется, он прочитывает мои мысли, и от осознания этого мне становится нестерпимо жарко и я тяну за молнию куртки.
Я с радостью посижу здесь с тобой. Не уверена, что смогу сама найти дорогу до остановки… У вас здесь настоящий лабиринт.
У тебя нет машины?
Нет.
Тогда тебе по-любому придется дождаться Юлиана. Снимай куртку и, — он глядит на мои поджатые от холода ноги, — мокрые носки, я сейчас принесу тебе сухие. Включи чайник! Он справа от холодильника.
Голос Алекса раздается уже откуда-то издалека, и я не решаюсь воспротивиться его поиску сухих носок для меня. Ноги действительно жутко замерзли; я слезаю со стула и топаю искать чайник — кухня реально большая, наверное, примерно с половину нашей с дедушкой квартиры. Но я быстро справляюсь со своим заданием, наполнив чайник водой из-под крана…
Вот и твои носки, думаю, подойдут, — это Алекс быстро вкатывается в комнату и протягивает мне пару красных рождественских носок. Я нерешительно буру их у него… — Они чистые, можешь не сомневаться! — добавляет он следом, по-своему расценив мою робость. — Я ношу их только в ночь Рождества, чтобы Санта заценил мое старание, — следует хитрое подмигивание, — и не обделил меня подарком.
Я невольно поддаюсь его шутливому тону:
И о чем же таком особенном ты просишь Санту, что готов подкупать его носками с рождественскими оленями? — усмехаюсь я.
Прошу его подарить мне две ноги и пару крыльев, о большем и не мечтаю!
О! — выдавливаю я с очередной смущенной гримасой (вот не дура ли эта девчонка?!) и чтобы скрыть это, добавляю: — Ну, про ноги я, допустим, понимаю, но зачем тебе крылья?!
Крылья — это свобода, даже большая, чем ноги, вот почему, — отзывается на это Алекс. — А теперь переодевай носки и будем пить чай. Он ловко ставит на стол два стакана и тарелку с печеньем.
Сам пек сегодня. Хочешь попробовать?
Конечно, я люблю печенье.
А брата моего тоже любишь? — следует неожиданный вопрос.
Отвечать я само собой не спешу, как можно вот так просто предлагать печенье, а потом задавать такие неловкие вопросы… Вот если бы он спросил, люблю ли я шоколадное печенье или предпочитаю печенье с корицей, то я смогла бы ответить сразу и без обиняков, но спрашивать о моих чувствах… которые он и так легко прочитывает по моему лицу, это уж совсем ни в какие ворота не лезет.
Очередная жертва его коварных чар, — констатирует парень, ставя на стол молочницу. — Жаль только, он предпочитает пустоголовых блондинок… Ты ведь знаешь об этом, правда?
Знаю, — мямлю я сконфуженно, засовывая в рот шоколадное лакомство. Жаль, горькую истину не заесть никакими сладостями… — Очень вкусно, — искренне произношу я, поскольку печенье, действительно, необычайно вкусное, да и сменить тему не помешало бы. — У тебя прямо талант! Я вот вообще не умею ничего готовить.
Когда сидишь целыми днями дома, надо себя чем-то занимать.
Мы ненадолго замокаем, заполняя неловкую тишину звуками пережевываемого нашими челюстями печенья.