Я тебе не ровня (СИ)
— Аринка, тикаем! — скомандовала Марья, и рыжая подскочила, развернулась бежать, да не вышло…
Косища ее золотая от быстрого поворота по ветру легла, а кончик-то возьми и застрянь между двух плашек заборных. Да так крепко прищемился, что ни туда, ни сюда. Марья новой подруги не бросила, а принялась выпутывать косяной конец из заборца — ничего не вышло. Фаддей, видя такую муку, только похохатывал.
— Что, радостно тебе, братец? — выплюнула зло Машка, все пытаясь вызволить Аришу.
— А то нет? — Фаддей взглянул на Арину, и улыбка сползла с его лица, будто шкура со змеи.
Девушка уже не пыталась вырваться из путов своих волосяных, а смотрела прямо на боярича и взгляд ее поначалу ясный, стал темнеть. Ариша поняла вдруг, что перед ней никто иной, как змей — равнодушный и коварный. Фаддеевы глаза подсказали — в них странная радость плескалась от того, что Аришка попалась. А уж когда боярич заметил Аринкино внимание, так улыбаться перестал и еще более стал похож на змею. Нет, не ужика безобидного, а самого что ни на есть гадючьего гада.
Возня эдакая привлекла внимание ехидного Дёмки и Шумского. Боярич-то сразу перестал мечами махать, да и ринулся к застрявшей Аринке. Шумской поглядел немного, и тоже подался вслед за товарищем.
— Экая птаха-то попалась, — глумился Демьян. — Фадя, и как ты споймал? Во повезло. Арина Игнатовна, ну теперь не обессудь — виру* с тебя стребую. Раз — то, что посмела в ратный круг влезть, два — что попалась так постыдно.
— И что же ты стребуешь, боярич? — Аринке-то деваться некуда, вон она косища натянулась как веревье, и не пускает.
— Ох, да разве так сходу скажешь, а? Подумать надоть, — мучил, окаянный, девушку. — Что, крепко прилипла, букашка рыжая?
И вроде слова неприятные говорил, глумился, а в голосе тепло и взгляд добрый.
— Сам видишь, Демьян Акимыч, — вздохнула Ариша, и ясно так на него посмотрела.
Машка пыталась собой загородить подругу, но знала твердо, что не поможет. Если уж Дёмка про виру запел, стало быть, не отвертеться.
— Вижу, ой, вижу, — задумался, бровями поиграл потешно, и выдал. — Вот что, Аришка, ты мне пряников напеки, да непростых, а с медом. И чтоб мне хватило, Фаде, и боярину Андрею. И чтоб печатные! И чтоб быстро!
Арина выдохнула облегченно: ведь мог попросить и чего похуже, а он пряники…
— А ты, боярич, ты не скажешь, что Маша тут была? Это я ее подбила глядеть на мечные уроки.
— Дёмка, не слушай ее. Она и знать не знала, что уроки такие есть, — боярышня-то не гнилая, как видно.
— Какая разница, сестрица? Пряники-то все равно мне будут. Кто там у вас заводила ты или Арина Игнатовна, мне без разбору. Дайте мое печево*! Ну, говори, что согласная и сговор готов!
— Жадина, — Машка мягко журила брата, пытаясь тихонько вытащить Аришину косу из забора.
Арина же, обрадовавшись, что все хорошо закончилось, уж открыла рот, чтобы подтвердить сговор, но отчего-то посмотрела на Шумского. Вот зачем, глупая?
Андрей буравил девушку черными глазами, и не было в них ни злости, ни муторности о которой все ей твердили, а только пламя какое-то мерцающее, непонятное и очень волнительное. Ариша и застыла малым столбиком, уставилась на Шумского, и глаз отвести не могла никак. Заметила лишь, что сам боярин как-то помягчел лицом, но лишь на малое мгновение. Затем опять стал собой, и двинулся к Арине. Без слов взялся большой рукой за заборину, что не отпускала Аришку, и дернул. Рыжая коса плавно скользнула на свое законное место — плечо славницы.
— Ну…ты…Андрюха, чёрт сарматский! Куда ты ее? Все, плакали мои пряники! — Демка аж вздулся от несправедливости! — Фадя, а ты куда смотрел, а? Не мог двинуть этому…? Тьфу!
От автора:
Забороло — верхняя часть крепостной стены, где находились защитники; укрытия на верхней части стены, защищающие обороняющихся воинов.
Ложница — спальня.
Клеть — основа дома, над ней располагались хозяйские «чистые» комнаты, подклет — читай подвал без окон.
Подсумок — солдатская сума, крепилась к поясу.
Летник — старинная верхняя женская одежда. Длинная, сильно расширяющаяся книзу. Летники носили родовитые жены и дочери.
Нужник — отхожее место.
Вира — упрощенно — штраф в пользу потерпевшего.
Печево — печеная еда, преимущественно хлеб, печенье, пряники.
Глава 5
Что там Дёмка болтал, как Фаддей злобился, Андрей не слышал, не видел. Рыжую отпустил, а сам руки плетьми повесил и застыл, глядя в глаза, что все более напоминали осеннюю речку и весенний листочек в ней. Аришка смотрела на него и с того живого, горячего взора ворохнулась в Шумском забытая давно радость.
Нет, не та, законная, что после победы надо ворогом или богатой добычи из похода. Не та, которая буянила, вихрилась от крепкой бражки, пива или сладкого вина. А та самая, глубокая и душевная. Бесценная.
За малый миг, что перехлестнулись взглядами, Андрею много что вспомнилось, но особо — мать. И все с того, что рыжая Аришка с ясными глазами, с прижатой косой, словно птаха пойманная, всколыхнула муть со дна душевного, подняла осыпь горестную.
Мать Шумского заневоленная любовью своей к Андрюхиному отцу, самим Андреем — малым детёнком — металась в богатых боярских хоромах, аки птичка, а улететь не могла. Страдала, теснимая женой боярина и ее бабьим ближним кругом, жалилась малому сыну. Вечор, бывало, придет к нему в ложницу, обнимет и шепчет.
— Сыночек мой, радость моя единственная.
Андрей хоть подлеток, а все понимал, видел, поди, что мамка не хозяйка, но и не чернавка. Жалел ее, защищал, как разумел. Когда схоронили ее, мамку-то, сполна хлебнул чашу того горького винца — полукрового. И не боярин, и не холоп. Выблядок!
Шумской пожалел рыжую, освободил безо всякой виры. Взгляд ее дышащий, теплый, благодарный и удивленный — согрел. С того и радость. Будто пташку выпустил* на волю.
— Ты чего обомлел-то, сармат, сук те в дышло? Накрыл колодой пряники мои! — Дёмка не унимался.
Андрей ить правда обомлел, токмо не от того, что пряников лишился, а от Аришкиного взора. Смотрела-то с теплом, и Шумской понял — первая так на него смотрит. Девки все больше с опаской, а кто и нос воротит, знают, поди, что из сарматов. А эта…
— Демьян, будет тебе горло-то драть. Мне твои пряники без надобности. Я их не ем, — выдавил Андрей, все еще глядя на рыжую.
— Тьфу, достался дружок, лысый лужок. И, правда, на кой ляд тебе пряники? Тебе бы все хлебом крупчатым* напираться.
Дёмка речь свою ядовитую оборвал: из-за хоромин показался молодой ратник. Машка потянула Аринку за руку, бежать за собой приневолила. А как инако? Девкам ходу в ратный круг не было: хоть боярышне, хоть славнице простой. Увидят, не спустят!
Андрей аж шею свернул, глядя вслед рыжей, и дрогнул, когда поймал ее взгляд: Аришка тащилась за Марией и оглядывалась на него, Шумского.
— Демьян Акимыч, батюшка велит к нему идти. И тебя, боярин Андрей, ждет незамедлительно. Ляхи… — Другим разом-то от слова «ляхи» у Шумского все бы мысли изветрились из головы, а ныне…
Шли в гридницу к боярину — серьезные, напряженные — а Андрей все о рыжей думал. Понимал, что не к добру, но мысли поди-ка, выкини.
Боярин Аким уж на крыльце ждал.
— Плететесь, аки мерины трухлявые. Заходите, нето, — по голосу уж понятно — беда.
В гриднице собрались десятники, и пошел разговор военный.
Ляхи пограбили-презвились в Супятово, как у себя дома. Идут по Ржавихе на четырех ладьях — груженых, тяжелых. Еще и коней везут. Холопов не брали — вырезали всех вчистую.
Думать долго не стали, и полетели гонцы в Богуново собирать отряд, поднимать на конь ратников. Андрей в свой удел отправил ближника, а сам остался ночевать у Демки в хоромах. Почитай всю ночь говорили, переговаривали — как и где брать ляхов.
Утресь на боярском подворье кутерьма и гомон! Ратники Шумского прибыли и остановились перед крепостными воротами. А вот местные все вошкались, собирались.