Безрассудная (ЛП)

Я смотрю на дерево, пока истерический смех не срывается с моих губ, и я откидываю голову назад, чтобы потрясти ею перед потолком. — Чума, теперь я разговариваю с полом, — бормочу я, еще одно доказательство того, что я схожу с ума.
Хотя, похоже, мне больше не с кем поговорить.
Прошло четыре дня с тех пор, как я вернулась в дом своего детства, призрачный и полумертвый. Но и разум, и тело еще далеко не исцелились.
Может, я и уклонялась от смерти с каждым взмахом королевского меча, но в тот день после последнего Испытания ему все же удалось убить часть меня. Его слова резали глубже, чем это мог сделать его клинок. Он издевался надо мной, дразнил меня, рассказывал о смерти моего отца с улыбкой на губах.
— Разве ты не хотела бы узнать, кто убил твоего отца?
Дрожь пробегает по позвоночнику, а холодный голос короля эхом отдается в моем черепе.
— Скажем так, твоя первая встреча с принцем произошла не тогда, когда ты спасла Кая в переулке.
Если предательство — это оружие, то в тот день он одарил меня им, вогнав тупое лезвие в мое разбитое сердце. Я выдыхаю, отгоняя мысли о парне с серыми глазами, такими же пронзительными, как меч, который я видела, как он вонзил в грудь моего отца столько лет назад.
Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги и перекладываю свой вес на соседние половицы, прислушиваясь к характерному скрипу и бездумно вертя серебряное кольцо на большом пальце. Мое тело болит во всех частях, а кости кажутся слишком хрупкими. Раны, полученные во время последнего Испытания и поединка с королем, были обработаны наспех, в результате трясущихся пальцев и беззвучных рыданий, из-за которых мое зрение расплылось, а швы стали неаккуратными.
Доковыляв от Чаши-арены до Лут-Аллеи, я наткнулась на белую хижину, которую называла своим домом, а Сопротивление — штаб-квартирой. Но меня встретила пустота. В тайной комнате под моими ногами не было знакомых лиц, и я осталась ни с чем, кроме боли и замешательства.
Я была одна — и оставалась одна, — оставленная разгребать беспорядок, который представляет собой мое тело, мой мозг, мое кровоточащее сердце.
Дерево подо мной стонет. Я ухмыляюсь.
Я снова на полу, раздвигаю балку, чтобы открыть теневой отсек под ней. Качаю головой, я бормочу: — Это девятнадцатая половица от окна, а не от двери, Пэй…
Я тянусь в темноту, пальцы сжимают незнакомую рукоять кинжала. Сердце болит сильнее, чем тело, хочется ощутить на ладони закрученную стальную рукоять отцовского оружия.
Но я предпочла пролитие крови чувствам, когда вонзила свой любимый клинок в горло короля. И единственное, о чем я жалею, — это то, что он нашел его, пообещав вернуть только тогда, когда вонзит его мне в спину.
Пустые голубые глаза моргают, глядя на меня в отражении блестящего лезвия, я поднимаю его на свет, и это пугает меня настолько, что я останавливаю свои ненавистные мысли. Моя кожа вся в порезах. Я сглатываю при виде глубокой раны, тянущейся по моей шее, и касаюсь пальцами неровной кожи. Тряхнув головой, я засовываю кинжал в сапог, убирая вместе с ним свое испуганное отражение.
Я замечаю спрятанный в отсеке лук и колчан острых стрел, и тень грустной улыбки появляется на моем лице при воспоминании о том, как отец учил меня стрелять, а единственной мишенью было корявое дерево за нашим домом.
Закинув лук и колчан на спину, я перебираю остальное оружие, спрятанное под полом. Бросив несколько острых метательных ножей в рюкзак, а также пайки, фляги с водой и скомканную рубашку, которые я поспешно засунула внутрь, я с трудом поднимаюсь на ноги.
Никогда еще я не чувствовала себя такой хрупкой, такой поврежденной. От этой мысли меня охватывает гнев, я хватаю с пояса нож и с нетерпением жду, когда смогу вонзить его в истертую деревянную стену передо мной. Жгучая боль пронзает мою поднятую руку, когда клеймо над сердцем затягивается.
Напоминание. Представление о том, кто я есть. Или, скорее, то, чем я не являюсь.
О — Обыкновенная.
Я посылаю нож в полет, погружая его в дерево со скрежетом зубов. Шрам жалит, злорадствуя по поводу своего бесконечного существования на моем теле.
 
— …Я оставлю свой след на твоем сердце, чтобы ты не забыла, кто его разбил.
Я подхожу к клинку и уже готова выдернуть его из стены, как вдруг под моей ногой скрипит доска, привлекая мое внимание. Несмотря на то что я знаю, что хлипкие половицы — не редкость для домов в трущобах, любопытство заставляет меня нагнуться, чтобы исследовать.
Если бы каждая скрипучая доска была отсеком, наш пол был бы ими усеян…
Я поднимаю дерево, и мои брови делают то же самое, шокировано взлетая вверх. Я разражаюсь беззлобным смехом, потянувшись в тень отсека, о существовании которого не подозревала.
Глупо было думать, что Сопротивление — единственный секрет, который отец от меня скрывал.
Пальцы протирают потертую кожу, прежде чем я достаю большую книгу, набитую бумагами, которые грозят рассыпаться. Я перелистываю ее, узнавая неровный почерк лекаря.
Дневник отца.
Я засовываю его в сумку, понимая, что сейчас у меня нет ни времени, ни безопасности, чтобы изучать его работу. Я слишком долго пробыла здесь, провела слишком много дней, раненая, слабая и беспокоящаяся о том, что меня найдут.
Зрение, ставшее свидетелем того, как я убила короля, наверняка разнесло это изображение по всему королевству. Мне нужно выбраться из Ильи, а я уже потратила впустую ту фору, которую он так любезно мне предоставил.
Я пробираюсь к двери, готовая выскользнуть на улицу, чтобы раствориться в хаосе, которым является Лут. Оттуда я попытаюсь отправиться через Скорчи в город Дор, где Элитных не существует, а Обыкновенные — это все, что они знают.
Потянувшись к двери и тихой улице за ней…
Я останавливаюсь с протянутой рукой.
Тихой.
Сейчас почти полдень, а значит, Лут и прилегающие к нему улицы должны кишеть ругающимися торговцами и визжащими детьми, в то время как трущобы полны красок и суеты.
Что-то не так…
Дверь вздрагивает, что-то — кто-то — ударяет в нее снаружи. Я отпрыгиваю назад, окидывая взглядом комнату. Я подумываю о том, чтобы спуститься по потайной лестнице в комнату, где проходили собрания Сопротивления, но от одной мысли о том, что меня могут загнать туда, меня начинает тошнить. Тогда я бросаю взгляд на камин и раздраженно вздыхаю, несмотря на свое нынешнее положение.
Как я всегда оказываюсь в дымоходе?
Дверь с грохотом распахивается прежде, чем я успеваю преодолеть половину пути по грязной стене, расставив ноги перед собой, а кирпичи впиваются мне в спину.
Брауни.
Только Элитный, обладающий необычайной силой, смог бы так быстро проломить мою забаррикадированную и запертую на засов дверь. По звуку тяжелых ботинок я догадываюсь, что пятеро Имперцев только что вошли в мой дом.
— Не стойте здесь. Обыщите помещение и убедите меня, что вы полезны.
Дрожь пробегает по позвоночнику при звуке этого прохладного голоса, в котором я слышала и ласку, и приказ. Я напрягаюсь, слегка сползая по покрытой копотью стене.
Он здесь.
Последовавший за ним голос серьезен и принадлежит Имперцу. — Вы слышали Энфорсера. Пошевеливайтесь.
Энфорсера.
Я прикусываю язык, чтобы не разразиться горьким смехом или криком, не знаю. Моя кровь закипает при этом названии, напоминая мне обо всем, что он сделал, о каждом зле, совершенном им в тени короля. Сначала для своего отца, а теперь для брата — благодаря тому, что я избавила его от первого.
Вот только он не благодарит меня. Нет, вместо этого он пришел убить меня.
— Может быть, избавившись от тебя, я обрету мужество. Так что я даю тебе фору.
Его фора принесла мне много пользы.
Я не могу рисковать тем, что меня услышат, карабкаясь по дымоходу, поэтому жду, прислушиваясь к тяжелым шагам, топающим по дому в поисках меня. Ноги начинают дрожать, напрягаясь, чтобы удержать меня, а каждая рана ноет от боли.