Поцелуй победителя (ЛП)

Вздрогнув, Кестрел повернула голову, мельком увидев линию его челюсти и тень на горле. Она вновь перевела взгляд на дорогу.
— Сильнее, чем пауков? — непринужденным тоном спросила она.
— Да, гораздо сильнее.
— Если бы я решилась сбежать, то недалеко ушла бы.
— Из моего опыта скажу, что это очень плохая идея — недооценивать тебя.
— Значит, ты даже не пытался вернуть меня.
— Нет.
— Но хотел?
— Да.
— Что тебя остановило?
— Страх, — сказал он, — который означал бы, что я не доверяю тебе. Я оседлал коня. Я был готов уже выехать... но подумал, что если сделаю это, то буду не более, чем просто стражем, держащим тебя в тюрьме, только чуть иного рода.
Его слова заставили её почувствовать себя странно.
Он сменил тон.
— К тому же ты немного пугающая, — шутливо произнес он.
— Я не такая.
— О, ты такая. Не думаю, что тебе бы понравилось узнать, что за тобой следят. Я видел, что случалось с людьми, которые оказывались с тобой по разные стороны. И вот теперь ты знаешь о моей слабости, поэтому, перейди я тебе дорогу, мне за воротник немедленно упадут пауки, и я познаю по-настоящему тяжкую жизнь.
— Хм, — сказала она. Но почувствовала себя спокойнее. Кости уже не так сильно сотрясались и грохотали друг о друга в напряженном ожидании неминуемого падения. Стоял погожий день, пиршество зелени, голубизны и золота. Под ними был могучий конь. Он шёл уверенно. Деревья перешептывались. Веточки с прутиками. По обе стороны от неё — две сильные руки. Корни вздымались над землей и убегали вновь в её недра.
Слова застряли в горле. Но какое-то приятное чувство, возникшее в груди, придало ей смелости, и она отважилась заговорить:
— Ты сказал, не знаешь причин, почему я остановила Джавелина по пути ко мне домой. Но, как ты думаешь, в чем всё-таки причина?
Арин замялся, но потом все же произнес:
— Мне нечего сказать.
— Тебе всегда есть что сказать.
Кестрел почувствовала толику удивления в нём. Его удивила фамильярность её тона.
— Выкладывай, — потребовала она.
— Думаю, я не хочу строить никаких предположений. Это... — Он прервал мысль. — Опасно для меня. Когда речь идет о тебе.
Когда они приблизились к его дому, их ритмичные движения в седле уже были легки. Теперь он правил одной рукой. Ей было немного жаль Джавелина, которому пришлось везти их обоих. Ей хотелось его поблагодарить. Она знала, где хранится морковь.
Но в конечном итоге, её мысленный список гостинцев и то, как можно угодить животному, иссякли. И она осталась один на один с мысленными картинками, которые никак не хотели уходить.
Развилка на дороге. Арин у ручья. Отрывочное воспоминание того, как она впервые увидела его. Его нежелание поднимать глаза. Лицо в синяках, броня из ненависти.
— Я была груба с тобой, когда ты работал на меня? — спросила она.
— Нет.
— Я тебя била?
— Кестрел, нет! Почему ты спрашиваешь?
— Я помню твои синяки.
— Это не ты. Ты бы не смогла.
— Вообще-то, насколько мне помнится, совсем недавно я тебе влепила пощечину, — заметила она.
— Это другое.
Ей вспомнилось, какой беспомощной она себя почувствовала, когда ударила его, и подумала, что поняла, что он имел в виду.
— Какой я была, когда владела тобой?
Никакого ответа, только звук шелеста листьев да шлепанье копыт Джавелина по грязи. Деревья поредели. Им открылся вид на дом Арина.
— Ты ненавидел меня, — сказала Кестрел.
Он остановил коня.
— Пожалуйста, взгляни на меня.
Она развернулась в седле и, как он и просил, посмотрела ему в глаза.
— Сначала я ненавидел тебя, — сказал он. — Потому что ты выдавала себя не за ту, кем являлась. Я не знал, кем ты была. А потом узнал, немного. Ты казалась доброй. Доброта — не очень верное чувство для хозяина. Не для меня. Это ещё один способ заставить тебя умолять. Становишься благодарным за вещи, за которые не должен благодарить. Когда я был ребёнком, то был так благодарен за доброту. А потом я вырос и почти предпочел жестокость, потому что она была ближе к истине, и никто не прятался за ложью, будто он хороший. Я нарушил правила. Особенно с тобой. Я давил на тебя, чтобы ты наказала меня. Я пытался воздействовать на твою руку. Я хотел, чтобы ты явила свою  истинную сущность.
 
Выражение его лица было трудно прочитать. В горле саднило. Она опустила взгляд на гриву Джавелина.
— Но это и была твоя истинная сущность, — сказал он. — Ты умная, смелая, умеющая манипулировать людьми. Добрая. Ты даже не прикладывала усилий, чтобы скрыть, кто ты есть. А затем я обнаружил, что сам хочу скрыть это. Ведь в этом была привилегия твоего положения, не так ли? Ты вовсе не должна была скрывать, кто ты? С моим же характером — я был обречен. И это правда. Порой, правда сжимает тебя так крепко, что ты не в силах вздохнуть. Я испытывал очень похожее ощущение. Но дело не только в этом, существовала и другая причина, из-за которой мне было больно смотреть на тебя. Ты была слишком привлекательной. Для меня.
Она не знала, что сказать.
— Я пытаюсь быть честным, — сказал он.
— Я верю тебе. Но трудно поверить, что ты хорошо знал меня. Кое-что из сказанного тобой просто не имеет смысла.
— Что именно?
— Получается, что у меня противоречивый характер.
— С чего ты взяла?
— Не думаю, что можно быть манипулятором и добрым человеком одновременно.
Он рассмеялся.
— О, ты это можешь.
Повисла тишина. Джавелин переминался с ноги на ногу.
Арин коснулся её затылка кончиками пальцев. Он обнаружил под платьем на её плече заживший шрам, тонкий и длинный. Кожа, куда попал хлыст, омертвела, но кожа, граничащая со шрамом, была живой и покрыта мурашками. Она была рада тому, что ей больше не приходилось смотреть ему в лицо.
— Ты изменилась, — пробормотал Арин, — и осталась прежней. Благородная и чистая. Я восхищаюсь тобой.
Та дрожь растворилась в страхе. В страхе на развилке пути — пути, маячившем в лесу у них за спиной. Из-за того, что это означало — Арин знал её прежнюю и знал её нынешнюю, и восхищался ею.
Она не просила, чтобы он ею восхищался. Она с подозрением относилась к восхищению.
Кестрел уперлась коленями в бока Джавелина. Арин больше не касался её. Конь направился в стойло.
В тот день Арин больше ничего ей не сказал, за исключением предложения самому вычистить Джавелина. Она согласилась. Ей хотелось побыть одной. Даже когда Кестрел вернулась в дом, она чувствовала себя живой. Пробужденной, непокорной. И эти чувства вовсе не щадили её. Они словно требовали от неё действий. Всё из-за прикосновения, которое, казалось, должно было бы успокоить.
Но не успокаивало.
Хоть день она и провела в тревоге, Кестрел продолжала мысленно прокручивать последнее сильнодействующее мгновение. Она решила, что Арин был полной противоположностью спокойствия.
 Глава 14 
Арин снова исчез. Он оставил Кестрел записку, в которой сообщалось о его отъезде, но не было сказано ни о причинах, ни о том, сколько он будет отсутствовать. Она предположила, что это как-то связано с войной, и что он не решился что-то объяснить в записке, чем вызвал вопрос — почему он не поговорил с ней, что в свою очередь напомнило, как она вздрогнула от его прикосновения.
Она поняла записку. Но та ей не понравилась.
Она спросила Рошара, где Арин и зачем уехал.
— Любопытство, любопытство, — сказал принц. Тон его голоса был игривым. Но довольно дружелюбным. Однако он чётко и жёстко дал понять, что Кестрел попусту тратит время, пытаясь выудить из него информацию.
Они играли в «Пограничные Земли» в салоне. Окна были распахнуты, приближалось ненастье, но дождь еще не начался. Тучи заполонили горизонт. Ветер всколыхнул занавески, повеяло сыростью. Рошар поворчал, а потом ещё раз, глядя на игровые фишки.
Арин не взял Джавелина. Все лошади остались стоять в стойлах. Она их пересчитала.
Рошар взглянул на темнеющее небо.