Чёрный полдень (СИ)

Эта вода была чёрная, точно сама тьма. Она маслянисто, странно блестела, будто в ней заблудились звёзды. Поверхность дрожала, а под ней битым стеклом шелестела Бездна.
Ещё в зале были люди, десятки людей, многие из которых разоделись зачем-то в напыщенные старомодные тряпки. Седой мужчина в белой хламиде сидел на полу перед самыми горящими линиями, раскачивался и пел; все остальные при виде нас отпрянули к стенам и теперь смотрели во все глаза на крылатого рыцаря и странную двоедушницу с цветами и хрусталём в волосах.
— Безликий, — глухо выдохнул один из колдунов.
— Усекновитель, — поправил его другой.
Дезире вздохнул. Мягко направил меня к колонне, и я отступила к ней без возражений, всё ещё не понимая, жива я или мне кажется. На Дезире были латы и белые одеяния, и с каждым движением в нём будто распрямлялось что-то, становилось жёстче, как будто он затворял где-то внутри всё человеческое и выпускал наружу мифическое и жуткое.
— Остановите ритуал, — велел Дезире, замерев между мной и колдунами решительной горой.
В толпе зароптали.
— Его нельзя остановить, — звонко сказала колдунья, в лице которой было что-то неприятно заинтересованное и вместе с тем гордое. Так мог бы выглядеть вивисектор, вскрывающий грудину перепуганной жертвы. — Ритуал герметичен. Амрис Нгье не создавал обратимых ритуалов.
Дезире с недоумением посмотрел на рисунок. Судя по его лицу, он не помнил, чтобы — пусть даже в прошлой и полузабытой жизни, которая давно перестала быть его собственной, — создавал такое безобразие. Потом мелькнуло узнавание, — неуверенное и гадливое.
— Остановите это, — повторил он. — Иначе я разобью его сам, и это никому не понравится.
Женщина с холодными глазами осталась стоять с совершенно прямой спиной. Среди колдунов нашёлся один, кудрявый и довольно молодой, который попытался стереть линию носком туфли, — но она загоралась заново, стоило ему отвести ногу в сторону.
— Я должен покарать вас смертью, если вы не остановитесь. Я делал это много раз.
Он был пугающ, — и если бы я была чернокнижником, я уже молила бы о пощаде. Но колдуны всё больше молчали, только тот старик, что раскачивался, перестал, наконец, петь.
Чёрная вода лилась и лилась, всё быстрее и быстрее. Что-то волновалось и разворачивалось, будто где-то под нами просыпалось чудовище. Кто-то прерывисто вздохнул, кто-то тихонько заплакал. На Дезире смотрели со страхом, сомнением, опаской и злобой, — а потом у одного из чернонижников блеснул в руках пистолет.
Долгое мгновение я смотрела в его дуло — точно снова в глаза своей смерти.
Я не могу этого видеть, но почему-то вижу. Время замедляет свой бег, будто пытается остановиться. Ствол пистолета выплёвывает из себя искры, подскакивает вверх и дрожит в неверных руках стрелка. Пуля, вращаясь и гудя, вкручивается в потоки воздуха, которые кажутся мне сейчас лентами тонкого шёлка. Она несётся, заправленная ненавистью, волей и лунным колдовством.
Лицо колдуна горит неверием и предвкушением. Потом я узнаю: те пули сделаны из гребня чудовища и зачарованы жрецами, чтобы пронзать даже сам свет.
Дезире стоял между мной — и смертью. Мощная белая фигура, будто выточенная из камня, крепкие широкие плечи, латы, хищно раскрытые крылья. Я за ним — будто за стеной из мрамора, пропитанной первозданной силой; я не успела ни испугаться, ни поверить, что он сможет меня защитить.
Время ползло улиткой — и всё ещё неслось слишком быстро. Перед моими глазами были одни только перья, но я видела всё будто бы со стороны, словно взлетела над залом невидимой птицей. Вот пуля ткнулась острым концом в белые латы на животе рыцаря, и от неё кругами на воде разошлись золотые знаки. Вот дрожь пробежала по рыцарю, и краски из него вымыло, а крылья опали. Вот вспыхнули на пальцах чёрные молнии, а потом…
Он скривился вдруг, согнулся — и пуля прошила его насквозь, не оставив следа.
А потом со странным чавканьем ударила мне в грудь.
Толчок — меня дёрнуло назад и в сторону с такой силой, что моя душа из надмирного наблюдения влетела обратно в тело. В груди с глухим звуком вспыхнуло солнце — будто бутылку разорвало, меня мотнуло из стороны в сторону и ещё раз приложило о колонну. Дезире, развернувшись в долю секунды, обхватил ладонями моё лицо и придержал, не давая съехать на пол.
 
— Свет, — хрипло сказала я ему первое, что пришло в голову. — Ты ведь сделан из света.
Потому что тело… где там те глиняные куколки, которых закопали в разных концах Земель две с половиной сотни лет назад?
Он перевёл взгляд на мою грудь, и я посмотрела тоже.
По голубому ситцу растекалась кровь. Её становилось всё больше и больше, она била откуда-то изнутри сплошным потоком и поднималась по горлу в рот. 
Боли не было, только весь мир вокруг мутился и казался невозможным и фантасмагорическим.
— Пожалуйста, — сказала я, надеясь, что он разберёт мои слова через кровавую пену, — помни, что ты мне обещал.
Я улыбнулась беспомощно, едва ощутив, как шевелятся губы. Тело онемело, безразличное и безответное. Было жарко, будто пуля была раскалённым металлом, выплеснутым мне в лёгкие, — но теперь жар схлынул, оставив одну лишь пустоту.
В синих глазах был ужас, которого я никогда не видела раньше. За его спиной взметнулись белые крылья. В воздухе горел ослепительным светом белый меч, сделанный из боли и вины.
— Пожалуйста, — шёпотом повторила я.
Он провёл пальцами по моей щеке ласково-ласково.
Потом выпил поцелуем моё дыхание — и я умерла.
  
0.
 
Здравствуй, девочка без будущего.
Без будущего, — эхом отзывается в сознании, — без будущего.
Какое может быть будущее, если ты умерла?
Я висела в пустоте, чернильной и непрозрачной, в пронзительном, невозможном нигде, и вокруг не было ничего, ни живого, ни мёртвого.
— Здравствуйте, — робко ответила я.
И не услышала собственных слов.
Шелестящий голос молчал. Если бы меня спросили, я не смогла бы ответить, откуда он звучал. Верх и низ, право и лево, — всё потеряло значение; я не могла различить даже, был ли он внутри меня или снаружи.
Я поднесла ладони к глазам и ничего не увидела. Попробовала шевельнуть ногой — и ничего не почувствовала. Стала ли я тенью? Точкой? Скованной камнем душой?
Ты смешная, — сказал шелестящий голос.
А потом передо мной — если можно сказать, будто была я, и было какое-то «впереди» — открылся глаз.
Он был чёрный, и внутри него кружились звёзды космоса.
Ты уже решила? — спросила Бездна.
— Решила? Что именно?
Что попросить. Ты умерла на моей границе, и потому имеешь право просить. Чего ты хочешь, девочка без будущего? Хочешь, я заберу твоих врагов? Хочешь, в городе будет отныне и вовек праздник твоего имени? Хочешь, я покажу тебе снова счастливейший из дней твоего прошлого? 
Во мне была одна только звенящая пустота.
Просить? О чём просить, — если я умерла, а передо мной — Бездна? О да, Бездна, как говорят, исполняет желания тех, кто умеет их загадать, вот только порой у неё выходит так, что исполненные желания всё больше похожи на проклятия. И откуда мне знать, куда повернёт хрупкое будущее, если я на что-то решусь? Я уже видела, как крошечный камешек катится по склону, призывая за собой лавину.
Мне не хотелось ни мести, ни благодарности, ни даже сладких грёз. Мне не хотелось великих свершений и каких-то умозрительных благ. Сколько я ни пыталась, я не могла найти в себе ни одного настоящего желания.
Подумай, — шептал голос. — Для тебя не было ритуального рисунка, за тебя ничего не сказано. А твоя жизнь — неплохая цена…
Вот только моя жизнь не была ничему ценой. Она просто была, вот и всё. Не большая и не маленькая — моя.
— Ты тоже… как они?
В глазу что-то всколыхнулось, но звёзды горели всё так же ярко.