Чёрный полдень (СИ)

— Чёрный полдень? — задумчиво переспросил Дезире. — Солнцестояние? Хорошее время, чтобы открыть Бездну.
— Отвратительное, — жиднерадостно кивнула Става. — Как и любое другое!
Как-то так вышло само собой, что Дезире остался жить в моей комнате. Он ничего не спрашивал, я ничего не предлагала, и всё равно это получилось удивительно легко и очень естественно.
Я пропахла им, кажется, вся, насквозь; я состояла из этого запаха и ужасных, разрывающих сердце чувств. Мы ложились, искренне планируя спать, — но, конечно, не спали: робкие, почти случайные движения быстро переросли в неудержимое желание большего.
Потом и уснули так, по диагонали, на разворошённой постели. А я подскочила вдруг среди ночи с колотящимся сердцем и лежала, медленно считая про себя. Подкатилась поближе к Дезире, уткнулась в него носом и так успокаивалась.
Он ведь не кажется мне, правда? Не кажется? И не растворился в этот свой молочно-золотистый свет, такой восхитительно прекрасный — и всё равно много худший, чем целый живой человек?..
С утра Дезире долго разминал запястье и удивлённо пожаловался: кажется, отлежал. А у меня страшно болели руки, и пальцы скрючило от того, как я в него вцепилась.
В тот день снова пришла хозяйка, — я как раз собирала завтрак, внюхиваясь в зелень и щедро вмешивая её в сметану, на заправку для будущего салата. Она постучалась, кивнула мне как-то неловко, выразительно посмотрела на горку из ношеной одежды на стуле. И сказала с нажимом:
— Олта, милая. Мне очень неловко, но, вообще-то, я сдаю комнаты на одного человека. Жильцы жалуются, что слышат, как вы…
Я покраснела, как маков цвет. Я в целом могла догадаться, что слышали жильцы; а ведь я так старалась сдерживаться, что искусала все губы и изгрызла угол наволочки. Но было пронзительно-хорошо, почти до потери сознания, и тело жило своей жизнью, вовсе меня не слушая.
— И-извините, — залепетала я, — я… мы…
Хозяйка смотрела на меня с осуждением, как школьная учительница, спрашивающая за несделанное домашнее задание. Возможно, я умерла бы там от разрыва сердца, но тут из-за шкафа выглянул Дезире:
— А что такое?
— Комнаты в этом доме, — куропатка нахохлилась и смотрела на него в упор, стараясь казаться важной, — сдаются на одного человека.
— А почему? — удивлённо спросил он.
— Дезире, — я легонько дёрнула его за локоток, стремясь как можно скорее закончить эту неприятную сцену, — соседи говорят, мы шумим…
— Ааа, — лицо его посветлело. — У вас есть карандашик?
— Карандашик?
— У меня есть, — пискнула я.
Дезире нарисовал на косяке какую-то лунную загогулину, прикрыл дверь — как будто банку захлопнул, так гулко ударила в уши тишина. Побарабанил по двери, выглянул и спросил, было ли слышно. Предложил покричать.
— Теперь всё в порядке? — вежливо спросил он у ошарашенной хозяйки, когда она отказалась от дальнейших экспериментов.
Она шумно сглотнула, кивнула и приветливо, хоть и чуть зажато, улыбнулась. И спросила только:
— Это у вас… магия?
— Преломление света, — заверил её Дезире. — О, Става! Заходи! Я как раз работаю над твоим желанием секретности. Хочешь испробовать?
Става сдвинула хозяйку из дверей и оскалилась, а потом удовлетворённо смотрела, как та уходит куда-то вниз — важным шагом, но всё равно быстрее, чем обычно.
Става намеревалась заходить каждый день и первым делом спросила, не чувствует ли Дезире чего-нибудь эдакого, — скажем там, открытой Бездны, ритуалов, магии или «тому подобной дряни»; мужчина только покачал головой.
— Они кокнули моего свидетеля, — возмутилась она и так громко треснула дверью, что, если бы не карандашный знак, к нам сбежался бы весь дом. — Вы представляете?!
— Ужасно, — поддержала я.
А Дезире заинтересовался:
— У тебя был свидетель?
— Колдун, чернокнижник. Служба полгода убила на требования депортации! Он бы пел у меня птичкой! А они его кокнули!
На Ставе сегодня было легкомысленное жёлтое платьице и соломенная шляпка, а ногти она выкрасила разноцветными блестючими лаками. Всё это совсем не сочеталось со зверским выражением лица, и от этого её «пения птичкой» я невольно поёжилась.
 
«Мне вообще совершенно неинтересно, — сказала себе я, взялась за нож и, наскоро распилив огурцы на длинные четвертины, принялась строгать их в миску. — Расследования, преступления, запретная магия… мёртвый свидетель… нет-нет-нет.»
Дезире и Става увлечённо обсуждали возможные интересы лунных, — похоже, не по первому кругу. Я щедро хлюпнула в огурцы сметану, перемешала и подсела к ним за стол.
— …кто-то из жрецов, — сказал Дезире. — Я слушал свет, но ничего не услышал. Это невозможно без жрецов.
Из пафосной лунной книжечки я знала только, что жрецами и жрицами называют тех из детей Луны, кто отмечен особой силой, — и кто светом своей души воздвиг собственную друзу. Но не маленькую друзу, что только на одного себя, а большую; такая друза — это место, где свет свободен и виден особенно ясно, где всякий гость может раскрыться и увидеть суть, где Луна ярка и могут рождаться лунные.
«Что-то вроде города на лунный манер», перевела для себя я. А жрец — получается, что-то вроде мэра.
— В Огице был только один, — прикусила язык Става. — Лунный господин Дарём Украшатель, он воздвиг хрустальный дворец. Но он, как бы сказать… немного того.
— Больше, чем другие лунные?
Става пожевала губу:
— Ему выточили из стекла большую бутылку, он в неё влез, его в ней закрыли, сургучом запечатали и кинули в реку.
— Зачем?!
— Вроде как, он хотел повидать мир. Это года два назад было, весь город собирался смотреть. Бутылку давно в море унесло, ну и он до сих пор не вернулся.
Я открыла рот, а потом закрыла. Эти лунные!..
— Вряд ли Дарём участвует, — согласился Дезире. — Но есть ещё Юта.
— Юта? Юта Проводница? Она разве жрица?
— Думаю, университет вполне можно считать её друзой.
Я растерянно моргнула, а Става невозмутимо записала имя Юты в свой блокнот.
Блокнот у неё был странный. Ярко-сиреневый, с какими-то цветочками на обложке, он закрывался на маленький замочек, — такие вещицы продавали во многих местах для записи девичьих секретиков, за большие, но всё же вполне приемлемые деньги. Замки были хлипкие даже на вид.
Става дала мне потрогать свой, и её замок оказался совсем другой, какой-то навороченный, с крошечным артефакторным камушком. И заглядывать внутрь Става не позволяла.
— Может быть, это Ллинорис, — предложила я неловко и подпихнула салат ближе к центру стола. — Если приехала эта… Шивин. Она ведь не просто так?
— Вряд ли Ллинорис есть дело до чернокнижников, — покачал головой Дезире. — Ллинорис… ей есть чем заняться.
— Я видела эту, золотую, в Марпери. Когда… тогда, в общем. С ней ещё двоих, и они говорили о Ллинорис. Что Ллинорис будет недовольна.
— Ллинорис всегда недовольна, — отмахнулся Дезире.
Но не возразил, когда это имя Става выписала тоже.
У Ставы в блокнотике было, похоже, много имён и много исписанных страниц; иногда она чёркала в нём что-то, иногда диктовала сама себе под нос: внутренние разборки? вторичная выгода?
Порой я спрашивала сама себя, откуда Става знает все те вещи, которые она знает: про лунных, про деньги, про то, кто где был и кому говорил. Но потом торопилась забыть этот вопрос.
Дезире же участвовал охотно и даже съездил вместе с ней в какие-то катакомбы, — мне тоже предлагали ехать, но я отказалась. Для лунного, похоже, всё это было нерешаемой головоломкой, об которую интересно поломать голову на досуге.
— Пойдём лучше гулять, — сказал он, вернувшись и только пожав плечами на мой немой вопрос. — Там на набережной фонтаны включили.
И я пошла, конечно; кто бы не пошёл. Фонтаны били высокими яркими струями ввысь, и искрящееся в каплях солнце било в глаза и слепило. В Огице выдалось по-летнему жаркое воскресенье, с Красного моста ребята ныряли прямо в канал, несмотря на запрещающий знак, и, когда Дезире предложил — я не смогла отказаться от того, чтобы залезть в чашу фонтана и бегать от него, поднимая тучи брызг.