Чёрный полдень (СИ)

Кто-то позвал? Но кто, и где зов, почему его не слышно так же чётко, как обычно?
Или же просто — устал спать? Но ведь…
Память возвращалась медленно и как будто не целиком, словно разрозненные кадры, все — с главным героем, отчего-то немного похожим на него. Тень, которая жила своей собственной жизнью. Излишне разгулявшееся отражение, возомнившее себя свободным.
Может быть, это и значило — «заблудиться в свете». Что бы ни составляло твою суть в самой её основе, была ещё память, и иногда связь тебя-нынешнего и тебя-которого-можно-помнить становилась такой тонкой, что терялась в игре световых бликов.
Там, в склепе, были колдуны, хозяева дома, видимо — почитатели лунной моды, потому что для Дезире они даже приготовили халат, как модно в некоторых друзах. Роскошный халат, богато расшитый, из какой-то гладкой мерцающей ткани. Халат!..
Он попросил штаны, пусть бы и растянутые, какая разница. И пошёл в них — ко мне, по прямой, как по натянутой ниточке, откуда-то точно зная, где ему нужно быть.
— По-моему, тебе подходит, — наконец, решила я, обойдя его по кругу.
Дезире поддёрнул штанину:
— Они длинные.
— Зато не короткие!
— Как скажете, мадам!
Я смутилась, а он засмеялся и согласился: да, штаны ничего.
Ещё я нашла в фабричной лавке пару приличных рубашек, а Дезире отыскал где-то мягкие тапки, по виду — сделанные из ковра. Вряд ли создатель считал их уличной обувью; с другой стороны, вряд ли он думал, что их когда-нибудь купит лунный!..
Штаны я подшивала на руках, потайным швом. И как-то вдруг получилось, что шила я, удобно устроившись на кровати, у него между ног, в кольце крепких рук, а Дезире устроил подбородок у меня на плече и иногда касался носом шеи.
Я откинулась немного назад, и его губы легко нашли мои. Тепло, сладко, нежно. Тянет внутри робким желанием, свободой и осознанием: он мой, мой.
Дезире оторвался от меня неохотно. Я воткнула иголку в ткань и попыталась думать о своей паре. Но стоило признать, наконец: всё, что думала о своей паре, было не больше, чем дымной, пустой мечтой о каком-то ином будущем. И теперь, столкнувшись с чем-то настоящим, она выцветала в слепую полуденную тень.
— Я ведь не знаю, — негромко сказал он, — любил ли я когда-то. Я не знаю, могу ли я…
Я дёрнула плечами, сделала ещё стежок.
— Это важно разве? Кого ты любил.
— Это правило. Если ты уже любил однажды, у тебя не может быть хме. Я и так не совсем настоящий лунный, и если…
Я много раз слышала это слово — «хме». Но даже в справочнике оно объяснялось как-то так странно, что ничего не было ясно.
— Кто это такие — «хме»?
— Это не переводится.
— У вас там всё такое, я читала. И я не понимаю… вообще мало что понимаю. Ладно хме, но… ты… что ты вообще такое? Саркофаги эти, жрецы, запретная магия, Усекновитель, и в книгах пишут про крылья, и ко мне приходила Става, она из Службы, и она сказала, что… кстати, она ведь просила, чтобы я её позвала, она хотела…
Дезире вздохнул, взъерошил волосы, вздохнул ещё раз. Выдернул шнурок из моей косы, закопался пальцами в пряди, — и кто-то другой мог бы решить, что он не хочет отвечать и не ответит.
А я вдруг поняла особенно остро: это он. Тот самый лунный, который предлагал мне разобрать радио, чтобы посмотреть, как оно устроено. И он не будет мне врать, и изворачиваться тоже не будет, и я тоже не стану — даже если ужасная правда в том, что я уже успела как-то его полюбить.
  
lxiii.
 
— Хме — это… ох, вот что бы тебе не спросить что-нибудь полегче!
Я пожала плечами и расправила подшитую штанину на кровати, прогладила рукой. А хорошо получилось, аккуратно и незаметно, даже в колледже не стали бы придираться. Хотя, конечно, приличная швея никак не может работать, «сложившись, как червяк».
— Хме — это выбор, — наконец, сказал Дезире. — Души и духа, глубинный и истинный. Дар и насмешка богов, что-то такое… в общем, когда-то…
Если кто-то и знал, откуда взялись лунные, то это были они сами — и они были связаны древним большим обязательством молчать о своей природе. Всем остальным было достаточно и того, что лунные были очень, очень давно, и Луна была к ним благосклонна.
 
Лунные вечны и мудры; говорят, кто-то из живущих ныне застал времена Крысиного Короля. Лунные не стареют, и людям неизвестны способы, как им можно было бы навредить; оттого им чужда смерть — однажды они всего лишь возвращаются в свет.
Десятилетиями они живут в своих таинственных друзах, соединяясь с потоком изначального света, пока не уходят в него навсегда. Они забывают тела, отрываются от материального и находят свою суть, и всё человеческое должно быть им совершенно безразлично, — и всё равно бывает, что лунному случается полюбить.
Что это такое — обречённо любить смертного, принадлежащего совершенно иной силе? Это боль сильнее многих других. А Луна милостива к своим детям, Луна добра.
И Луна подарила им хме.
Единственный раз за всю бесконечную жизнь лунный может выбрать того, кто нужен его сути. Хме — это родственная душа, если угодно; любовь сильнее всех прочих границ.
Для кого-то это и вправду любовник, для кого-то — лучший друг, партнёр в деле жизни, или…
— Я знал одного, у него хме была кошка, — хмуро сказал Дезире. — Красивая кошка, пушистая и злющая.
— Кошка? В смысле… двоедушница?
— Нет, в смысле кошка. Такая, мяу-мяу.
Кошка, подумать только. Должно быть, у того лунного была очень печальная и очень одинокая жизнь.
— Получается, — я наморщила лоб и чуть откинулась на его груди так, чтобы глазеть снизу вверх на выразительный подбородок, — хме, он как бы… не умирает? И радует своего лунного вечно, как канарейка?
— Что? Нет! То есть, да, хме живёт вечно, но Олта, хме — это… ох… в общем, другие лунные будут принимать хме, как равного.
Я хотела сказать: я никогда не видела хме. Но быстро вспомнила, что я и лунных видела — всего ничего. Да и не может быть, чтобы таких хме было много; часто ли случается, чтобы дитя Луны полюбило человека.
— Я мог бы подумать, что это будешь ты, — сказал Дезире ровно. — Но я не совсем правильный лунный, и я не помню…
— А я жду свою пару, — перебила я. — Оракул говорила, что я его встречу.
Мы оба замолчали напряжённо, и оба смотрели куда-то мимо. Недоговоренное жгло язык, рвалось наружу, и глупая Олта внутри твердила: скажи ему. Скажи ему, что ждала, что надеялась, что видела его во сне, что ныряла в невозможный свет, и там был он, и была золотая нить, и что не обиделась и не испугалась, что…
— Вообще, это и хорошо, — вдруг решил Дезире. — Да и кто знает, что в итоге получится?
— Это потому, что ты «неправильный лунный»?
Как по мне, так все они, лунные, были неправильные донельзя.
Но Дезире усмехнулся — и кивнул. А потом посерьёзнел:
— Олта… тебе надо, наверное, знать.
Всё это давно не было правдой. Устарело, выцвело, потеряло вес. Выплыло из черноты, в которой жили синие глаза на мраморной голове, и вместе с тем словно в той же черноте и осталось. И даже воспоминания были всего лишь картинками, образами прошлого, набором ничего не значащих изображений — будто кто-то взялся вырезать из журнала фигурки для будущих аппликаций, но позабыл их склеить.
— Это про меня, — неохотно признал Дезире, — но я не понимаю, как я… что я…
Он не чувствовал больше, будто тот человек был хоть как-то с ним связан; только картинки в памяти — кадры, сделанные из его глаз.
Тот, кого Дезире помнил так, будто сам продолжает жить его жизнь, был, пожалуй, учёным — и энтузиастом выше всякой меры. И Бездна была ему — без малого домом родным.
Чёрная вода шептала. Чёрная вода дышала силой, и начертанные ей знаки светились во тьме. Книги, полные неназываемых имён, становились сами чёрными и текли в руках, будто смола, — марая руки, склеивая пальцы.