Чёрный полдень (СИ)
Мудрая бесстыдная Олта оказалась права: было хорошо. Немножко неловко, немножко странно, иногда горячо почти до боли, но каким-то необъяснимым образом хорошо. По-всякому: и совсем медленно и мягко, пока я грызла губу, отвлекаясь только на поцелуи, и потом тоже, глубоко, жадно.
Он был совсем мой, этот лунный. Мы даже дышали, кажется, в одном ритме, и я цеплялась за тяжёлое мощное тело, впитывала бессвязные слова и жадные прикосновения. А когда Дезире шумно выдохнул, выругался и замер, ощутила тёплое удовлетворение и острую до тянущей боли в груди нежность.
— Олта, солнышко… — он уткнулся лбом мне в лоб, — ты такая…
Я легонько целовала его нос. Потом Дезире отстранился, лёг рядом, скользнул пальцами между ног, — но напряжение уже схлынуло, оставив только тепло и вялость в теле, и все ласки казались пустыми.
— Я устала, — невнятно пожаловалась я и перекатилась на бок.
Уткнулась носом в потное плечо, сложила ладошки на широкой груди. Дезире целовал мою макушку, а свободной рукой перебирал мои волосы. Вот пальцы снова нырнули под тяжёлые пряди, прошлись по затылку, выпутали хрустальную нить украшения; вот он провёл рукой сверху вниз, потом выбрал прядь у виска, накрутил на палец, как ленту.
Долгие мгновения я плавала в ленивой нежности, будто оглушённая.
А потом…
lx.
— О Полуночь, — сказала я. — Полуночь!
Дезире перебирал теперь мои волосы двумя руками: складывал пряди так и эдак, будто пытался собрать из них, как из мыльной пены, воздушный замок или схему радиоприёмника.
Хорошо, что волосы скрывали уши. Потому что уши горели.
Я лежала почти на животе, уткнувшись носом куда-то между мощным плечом и крепким бицепсом. Кожа у Дезире была светлая-светлая, почти белая, и мышцы — как на гравюре из художественной галереи. Жарко, стыдно пахло мужчиной и близостью. Наши ноги сплетены, мой локоть упирался куда-то ему в живот, я сама пыталась дышать меленько и следила заворожённо, как медленно поднимается и опускается его грудная клетка.
Он был голый — весь. Мне ничего толком было не разглядеть, кроме куска торса, и одновременно это было мучительно очевидно. И я… И мы…
— О Полуночь, — шёпотом повторила я и крепко зажмурилась.
Мягкое чувство расслабленности, которое предлагало прямо здесь и уснуть, а проснуться потом счастливой, встревоженно скукожилось где-то в пояснице. Сжималось, сворачивалось всё теснее, потом лопнуло — и пшикнуло в мышцы холодными липкими осколками чего-то мерзкого.
Да ведь я!.. Но мы!..
Слова разбегались от меня, как тараканы, оставляя только невнятный жалобный вопль. Я завозилась, кое-как выползла из-под тяжёлой руки, торопливо притянула к груди первую попавшуюся тряпку. Спряталась за плотной шторой из спутанных волос. Неуклюже, на заднице, добралась до края кровати, свесила ноги — пол холодил ступни даже через носки.
Матрас за моей спиной оставался неподвижным: Дезире то ли смирился, то ли и вовсе уснул. Вот уж правда, сейчас это было бы очень кстати!
Я скосила глаза. Лунный разглядывал меня всё с тем же воодушевлённым любопытством. Смотреть было невыносимо, тем более что он лежал поверх смятого одеяла с явными следами наших прошлых занятий, открытый со всех сторон, и привставший член как раз очень художественно смотрел куда-то вперёд и немного вниз.
Тряпка, которую я прижимала к себе, оказалась мужскими штанами.
У меня мучительно, до горечи пересохло по рту, а в глаза будто песка насыпали. Я потерянно огляделась, вытащила из-под стула бюстгалтер, неловко отложила штаны в сторону. Торопливо застегнула на груди крючки, перекрутила его вокруг себя, натянула на плечи лямки. Обшарила глазами пол, ногой притянула к себе платье, натянула его кое-как. Застегнула с трудом и криво, до боли выкрутив руки, но под волосами и не заметно, а под длинной юбкой не видно, что я так и не смогла отыскать трусы…
— Олта?
Я вжала голову в плечи и помотала головой.
Чай, спасительно подсказало сознание. Мы можем сделать чай. Ты купила какой-то там. С лавандой.
Я попробовала пригладить волосы пятёрней, запуталась, дёрнула, зашипела и заторопилась к плите. Всё валилось из рук: я четыре раза вхолостую щёлкнула зажигалкой и только потом сообразила, что в плитке даже нет баллончика. Куда я дела его? Как он вставляется вообще?
О Полуночь, Полуночь, Полуночь!..
Чай, напомнила себе я. И сыпанула его в заварник почти до середины, чтобы потом долго выковыривать лишнее ложкой.
Я не хотела смотреть, честное слово. Но стоило мне хоть на мгновение отвлечься на чая, как глаза сами косили в зеркало и прикипали к отражению. Дезире теперь лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел мне в спину. Выражение лица у него было озадаченное.
Я чуть не вылила на себя кипяток, нечаянно схватилась за горячее, засунула обожжённые пальцы в рот и почувствовала, что прямо сейчас суетливая тревога превратится в ужасную, неприличную истерику, с рыданиями, соплями и заламыванием рук.
Всхлипнула, судорожно хватанула воздух и подавилась им. Поправила крышечку на заварнике. Достала из шкафа чашки.
— Олта, — он всё-таки сел, но всё ещё прожигал взглядом спину, — ты что, обиделась?
Обиделась?.. Я — обиделась?.. О Полуночь!..
— Я… То есть… Понимаешь… это всё ужасная ошибка, — горячечно сказала я. — Вот это всё, это… я не могу… так нельзя!
Скрипнуло. Это голый мужик — совершенно посторонний голый мужик, про которого я не знаю даже, как его на самом деле зовут, — сел на стул — в моей комнате — голый — после секса.
Дезире заглянул в чайничек, принюхался, выловил пальцами листик, сунул его в рот и принялся жевать.
— Прикольно. А что это?
— Ла… лаванда. Слушай, а давай… давай сделаем вид, что всего вот этого не было? Вот так вот р-раз! И… и всё забыли? Давай?
Дезире смотрел на меня глазами жеребёнка, которому впервые показали снег.
— А зачем?
Я рухнула на табуретку и утопила лицо в ладонях.
— Ты не по.. Ну конечно!.. Ты же лунный!.. Но я не могу так, так нельзя. Я не могу ничего с тобой! Я же, я же… я же жду свою пару, понимаешь? Свою пару! Я его встречу, я же для него… для него…
О Полуночь, Полуночь!..
Всё это было ужасно. Ужасно со всех сторон, как ни посмотри. Как я могла?.. Что было в моей голове вместо мозгов?!
Было так хорошо. Было так правильно, глубинно, по-настоящему правильно, так уютно и так легко, и всё получилось так просто, как будто так и должно было быть. Но так не должно было быть! Всё это должно было быть вообще не так! И теперь…
Мне было мучительно стыдно смотреть на Дезире. Он ведь хороший, и ласковый, и так внимательно ко мне, и он совсем не виноват, что я забылась и повисла у него на шее.
Хуже было только представить, что сделает мой мужчина, когда я его встречу. Что я скажу ему? Как я смогу оправдаться?
— Хорошо, ты ждёшь пару, — медленно проговорил Дезире, пока по моей пустой голове носились панические мысли. Голос у него был задумчивый, а лица я не видела, потому что зажмурилась и представила, что уже провалилась под землю. — И что теперь? Насколько я знаю, до встречи с парой вы вполне можете заниматься сексом, с кем хочется. Сейчас же давно уже не времена старых кланов. Или там есть какие-то правила?
Правила!.. Он сказал это так, будто собрался писать заумную исследовательскую работу про то, как «эти мохнатые» ведут себя в постели.
Я всплеснула руками и истерически засмеялась.
Правила!.. Скажет тоже.
Правил никаких давно уже не было. Но было ведь… чувство. Безграничное доверие, уважение, нежность.
Я ведь люблю его, — хотела сказать я и больно укусила губу. — Я люблю его! А тебя мне нельзя любить, потому что ты — не он! Мне никого нельзя любить, кроме него. Я не могу, я не умею. В моём сердце нет места ни для кого другого.
Может быть, что-то такое я и сказала.
— Я такая дууура… — провыла я, не отрывая ладоней от лица. — Он ведь решит, что я…