Чёрный полдень (СИ)

Меня Юта разглядывала со сдержанным любопытством.
— Я привела… — я как-то смешалась. — В общем, вот.
Как назло, на сумке заело замок, и я какое-то время боролась с ним, пока Юта всё так же спокойно меня рассматривала. Наконец, сумка поддалась, я развязала внутренний шнурок, растянула горловину, — и, выпутав из полотенца, вытащила наружу голову.
— Юточка!..
Он и так был довольно тяжёлый, а тут Дезире ещё и завопил, — я дёрнулась, — мраморная голова шлёпнулась в вытертый ковёр. Я ойкнула, а лунная вдруг резко перегнулась через стол:
— Филипп?!
  
xxxi.
 
— Было бы лучше, если бы вы сразу пришли ко мне, — у Юты немного дрожали руки, и оттого она никак не могла попасть ключом в замок. — В друзу, я имею в виду.
Она сказала: «друза», — хотя по сути это была одна из башен старого университетского здания. Голову Юта помогла запихнуть обратно в сумку, а потом, изредка тревожно оглядываясь, провела меня мимо теплиц, через спортивное поле, шумные холлы филологического корпуса и пустынную открытую анфиладу.
Здесь, наверху, не было ни души, зато снега — по колено. Белую целину разрезала одинокая цепочка следов, и теперь вдоль них, но уже в обратном направлении, шли две новых и ещё узкие колеи от колёс сумки.
Башня была старая, увитая голыми ветвями какой-то лозы. На верхушке — флаг, такой выцветший, что не разобрать узора; многочисленные узкие окна закрыты стёклами в несколько слоёв; над тугой металлической дверью висела собранная из дерева подвеска. Она легонько звенела на ветру, пока Юта гремела ключами. И почему-то казалось, что там, внутри, должно скрываться что-то совершенно удивительное, ни на что непохожее, что-то, что сделает башню настоящей лунной друзой, как в легендах и страшных сказках.
— Разуйтесь здесь, пожалуйста, — сказала Юта и первой наклонилась, чтобы снять сапоги.
Прихожей как таковой в башне не было: весь первый этаж занимало одно не слишком большое помещение. У дверей массивный тёмный шкаф, дальше крошечный кухонный остров, глубокий плюшевый диван и роскошная этажерка с цветами, изящный кофейный столик на витых ножках и хрупкие на вид стулья с вышитыми подушками. На стенах вместо обоев — гобелены со сценами каких-то сражений; кое-где поверх них висели вторым слоем стяги с бахромой; на потолке роспись. Комната была вычурная, по-своему красивая, но при этом вполне… человеческая.
— Проходите, — Юта поставила на огонь чайник. — Филипп, ты предпочтёшь… эти глаза? Может быть, какие-нибудь другие? Впрочем, нет. Я принесу для тебя штатив.
Тихо. Мои шаги — босыми ногами по тёмным холодным доскам — гулко отражались от стен. В башне пахло благовониями и немного дымом, безумной смесью специй, тканями и землёй. Юта поднялась по лестнице наверх и закрыла за собой дверь, а я осталась внизу, разглядывать полки с фарфоровыми статуэтками и богато увешанные бусами торшеры.
Я прошла по комнате, завороженно вглядываясь в гобелен. Неловко погладила пальцами штору, отдёрнула руку. Решительно вытащила голову, кое-как умостила её на диване. Тронула столик — он легонько качнулся, будто игрушечный.
— Юта?..
Я дёрнулась и обернулась.
Кажется, до этого она пряталась за тяжёлым бархатом портьер: в пальцах девушка крутила аляповатые золотистые кисти из шнура. Это была тоненькая, вся какая-то стеклянно-прозрачная лунная с совершенно белыми волосами и огромными светло-фиолетовыми глазами.
Этими самыми глазами лунная смотрела на меня. Молчала. И моргала.
— Привет, — жизнерадостно сказал Дезире. — Нас пригласила Юта!
Девушка посмотрела на него, потом на меня, потом на лестницу, а потом на кухню. Ходила она — точно скользила над полом; достала этими своими хрустальными пальчиками из шкафа жестяную банку, в которой гремело печенье; подошла к столику и одним слитным движением перевернула над ним банку.
Печенья забарабанили о дерево столешницы, рассыпались крошкой, разлетелись по полу и дивану.
— Угощайтесь, — улыбнулась она.
— С-спасибо.
Много долгих секунд мы глазели друг на друга. Лунная улыбалась чуть заторможенной улыбкой и наматывала белый локон на палец. Она не моргала, мне самой тоже было жутковато закрыть глаза даже на мгновение, и от этого они немного слезились.
 
— Что же вы не кушаете? — расстроилась лунная.
Я взяла печенье, укусила его и едва не сломала зуб.
— С-спасибо, — неловко повторила я.
Засвистел чайник, лунная вспорхнула, — полупрозрачные тряпки, в которые она была замотана во много слоёв, взметнулись крыльями взлетающих птиц, — грохнула чайник прямо на столешницу, потушила огонь. И принялась крошить в воду какие-то травы.
— Это… можно будет вообще пить? — одними губами спросила я у Дезире.
Он выглядел ничуть не менее озадаченным.
От отравления меня спасла Юта: дверь наверху хлопнула, и она спустилась вниз, держа в руках какие-то трубы. На ней было всё то же платье, зато на ногах появились остроносые тапки, а на груди — вторая пара очков на шнурке.
— Леменкьяри? — она удивилась, кажется. Грохнула об пол свои трубы, заторопилась к плите, перехватила белые пальцы и заговорила, как с больной: — Нет-нет, не клади ей баюн-траву. Спасибо, милая. Поднимайся наверх. Я буду… чуть позже.
— Хорошо, — тускло сказала девушка.
И, закатив глаза, осела на пол.
— Вы извините, пожалуйста, — мягко говорила потом Юта, как-то умудряясь совершенно не звучать виноватой. — Я совершенно не имела намерения так вас беспокоить, тем более что… воды?
…она лежала такая белая и пустая, брошенная оболочка, мёртвое, лишённое сознания тело. Предмет. Кусок медленно гниющего мяса, изломанный и отвратительный. В лице — ни тени краски, грудь неподвижна, руки выгнуты неестественно.
Кажется, я вскрикнула. Рухнула коленями в пол, лихорадочно вспоминая всё, что нам рассказывали скороговоркой на ежегодных учениях по технике безопасности. Но там было всё больше про удары током, про затянутые в машины конечности, а с ней… что это с ней? Может быть, сердце?..
— Я полагала, вы осведомлены о некоторых наших… особенностях, — так же буднично объясняла Юта позже, расставляя по столику чашки. По тому самому игрушечному столику, рядом с которым стояли такие же игрушечные стулья. Говор у неё был немного странный, с эдаким округлым долгим «о» там, где ты совсем не ожидаешь его услышать. — Я поняла так, что вы — хме Филиппа, и вы, конечно, могли бы видеть… действительно? Прошу прощения.
…она была совсем холодная, белая лунная девушка. Должны ли лунные быть холодными? Они же, в конце концов, свет.
— Юта! Юта, вызывайте фе…
Юта совсем не выглядела обеспокоенной, скорее — немного раздражённой. И, пока я пыталась нащупать в твёрдом, каком-то закаменевшем запястье пульс, Юта гаркнула на весь дом:
— Леменкьяри!!
Это не было криком боли. Я вскинулась — и пропустила тот момент, когда девушка на полу открыла глаза.
— Юта? — слабо переспросила лунная.
— Леменкьяри, милая. Поднимись наверх телесно.
Девушка потянулась. Встала. С щелчком прокрутила запястье, поправила ткани, пригладила волосы. И, едва заметно кивнув, проплыла к лестнице.
— …вы так очаровательно беспокоились, — Юта улыбнулась и разлила по фарфоровым чашечкам чай. Чай был новый, другой, с цветками сирени и без баюн-травы. Я его едва пригубила. — Извините. Нам бывает непросто помнить, что люди столь… хрупки. Леменкьяри последние годы немного…
Она замолчала и сделала неясное движение рукой, будто это помогало ей подобрать слова. И я, нервно хмыкнув, подсказала:
— Запуталась в свете?
— Ни в коем случае. Прошу, не нужно произносить этого. Вы, очевидно, не понимаете, о чём говорите.
Я нервно сглотнула, кивнула и влила в себя ещё несколько глотков горькой жидкости, которую в этом доме по какой-то ошибке называли чаем.
У меня всё ещё легонько дрожали руки, зато ноги — будто вросли в пол. И я никак не могла взять в толк, что вообще теперь делать и о чём говорить, и потому неловко переставила мраморную голову, устроила её поудобнее среди подушек, погладила рыцаря по волосам.