Ошибка биолога<br />(Избранные сочинения. Т. II)

Надо было спешить.
С замирающим, несмотря на выпитую водку, сердцем Веретьев дернул звонок. Минуты две протянулись в мучительном ожидании, Веретьев уже хотел позвонить вторично и… чуть не вскрикнул от ужаса.
Дверь бесшумно приотворилась вершка на два и в щели показалась голова старухи с острым горбатым носом и оловянными, мертвыми глазами. Без капора, с седыми растрепанными волосами она была еще страшнее.
— Что надо? — прохрипела она.
— Письмо вам. Просят ответа.
— От кого?
— Не могу знать. Я служащий в конторе.
— Давай!
Высунулась рука и вырвала пакет у Веретьева.
Старуха хотела захлопнуть дверь, но Кабальский зорко выжидал момент и засунул между дверей ногу. В то же время Хортик со всей силой отдернул створку, так что на мгновение старуху вытащило на площадку.
— Эгей! — гулко пронесся по лестнице ее безумный, дикий вопль.
Все трое ворвались в квартиру, толкая перед собою графиню, и захлопнули дверь.
Хортик хладнокровно повернул ключ.
Начало было удачно.
Старуху втолкнули в зал, освещенный довольно ярким лампадным светом. Она закружилась на одном месте. Из черного, раскрытого рта вырывался хриплый вопль: «Эгей!», а руками она рвала и трепала седые лохмы.
Хортик перебросил Кабальскому большой джутовый мешок.
Силач бросился на старуху, накинул и мигом натянул до самого пола.
Под редкой материей ворочались беспомощно руки, дергалась голова, то обрисовываясь шаром, то скрываясь в огромном колпаке. Кабальский грубо толкнул графиню и она грохнулась, высоко поднимая ноги.
Теперь из мешка торчали только большие подошвы разношенных валенок и это было почему-то особенно страшно.
Кабальский натянул мешок дальше и завязал крепким узлом.
— Готова! — сказал он, тяжело дыша и стирая пот со лба. — Ну, барин, ты чего осовел? Да не подходи ты близко к окну, тень со двора увидят! Держись за светом! Матвей, давай отмычки! А ты, барин, осмотри-ка мешок.
В ридикюле старухи Веретьев нашел кошелек.
— Много?
— Рублей шестьдесят.
— Прячь!
Роли распределились. Кабальский и Хортик взламывали замки, а Веретьев пересматривал содержимое ящиков.
— Эй, барин, ты так год провозишься над одним ящиком. Не вздумаешь ли еще читать каждую бумажонку? Шевелись скорей!
Бумаги, документы, фотографические карточки летели на пол.
От письменного стола перешли к шкафу. И Веретьеву пришлось возиться во всякой рухляди, перетряхивать белье, распоротую шубу, шелковые платья.
— Ощупывай внимательно, барин! Старухи любят зашивать деньги в тряпки.
Огня, конечно, не зажигали, пользуясь маленькими электрическими фонарями, дающими свет лишь при нажиме на кнопку.
В столе и шкафу нашли всего несколько сот рублей, не больше как тысячи на две. Принялись за ореховую резную шифоньерку…
Кабальский выругался и махнул рукой над головой: на его спортсменскую шапочку опустился большой ворон и перебирал ногами, махая крыльями, словно боясь усесться, как следует. Прогнанный он взвился к потолку, сделал два-три круга и, усевшись на шкаф, огласил комнату тревожным заунывным криком:
— Кррра! Кррра!
Экспроприаторы оглянулись. По всем стенам, ближе к потолку, были прибиты полочки и суки деревьев. Оттуда смотрели вниз десятки круглых птичьих глаз, испуганных и любопытных. Уже кое-где трепетали крылья, начались перелеты. Шел несмолкаемый тревожный гомон, щебетали, пищали, посвистывали в крошечные свирели.
Полет ворона дал сигнал к общей тревоге. Птицы снялись с мест, залетали по комнате. Иные опускались на головы и плечи экспроприаторов и тотчас в ужасе летели камнем в сторону. Синицы, чижи и щеглы бились в оконное стекло грудью и тюкали носами. Не удержавшись, они соскальзывали по стеклу на подоконник и поднимались вновь, налетая с маху на окно и расшибаясь, пока, обессиленные, не садились где-нибудь с повисшими крыльями, прыгающими от волнения грудками и широко раскрытыми клювами.
 
У некоторых из разбитых носиков сбегали алые капли крови.
Целая стая чечеток носилась около лампады, раскачала ее на цепях и по стенам заходили огромные, безобразные тени.
Желтые и красные клесты срывали злобу на сучьях, которые неистово драли крепкими носами, так что мелкие куски дерева летели во все стороны.
Три сойки кружились над экспроприаторами и забрасывали их нечистотами.
В шифоньерке нашли столовое серебро.
— Надо брать! — решил Кабальский. — Еще не известно, найдем ли деньги.
Зал был старательно осмотрен. Больше ничего не оказалось.
Перешли в спальню. Перерыли всю постель. Распороли перину и подушки, напустив тучи пуха и пера.
И здесь ничего.
— Уйдем скорее, а то пух насядет на платье.
Рядом с кухней была еще маленькая комната. Когда отворили ее, раздался дикий, хриплый вопль.
— Эгей!
Все вздрогнули.
— Дураки! — опомнился первым Хортик. — Это попугай!
Комната была почти пустая, только на стене висел небольшой шкафчик с картинками, рисованными на фарфоре и вставленными в створки дверок.
Кабальский запустил отмычку в замок.
— Эгей! — завопил попугай, и Веретьев громко вскрикнул.
— Что с тобой, барин?
У Веретьева палец был глубоко прокушен и кровь лила ручьем.
— Перевяжи потуже платком. Эка проклятая птица!
Попугай укусил Кабальского за ухо. Тот вышел из себя, бросился и поймал птицу за хвост.
— Эгей! Эгей!
Размахнувшись, Кабальский разбил голову попугая о стену и бросил труп в угол…
В шкафчике оказалось с дюжину коробок разной величины. Раскрыли. При свете электрических фонариков, заиграли ослепительно бриллианты, зачервонили рубины, зеленым блеском загорелись изумруды.
— Разбирай по карманам! — скомандовал Кабальский.
У Веретьева вдруг заныло сердце недобрым предчувствием.
— Уйдем! тут драгоценностей на десятки тысяч.
— А ту, запертую комнату, еще не осмотрели.
— Слишком долго сидим. Могут прийти.
— Э, вздор! Кто к старухе ходит!
В прихожей звякнул звонок.
Все трое закаменели.
— Иди, барин, к дверям! — шепотом приказал Кабальский. — Ты в галошах и пройдешь неслышно. Послушай! Разумеется, не отпирай ни в каком случае. Матвей, готовь браунинг!
У Веретьева сердце билось до боли и, казалось, сейчас разорвется. Задыхаясь, прильнул к двери.
Ясно слышен был разговор на площадке.
— Эка ведьма, прости Господи! Либо ушла, либо дрыхнет, так что пушками не разбудишь. Вот всегда так. Завалится днем спать до полуночи. А там и пошла колобродить до бела света. Соседей беспокоить.
— Как же быть?
— Постой! Еще позвоню.
Звонок запрыгал над головой Веретьева. У него заточило в горле. Хотелось откашляться. Он употреблял страшные усилия воли, чтобы не произвести звука и глотал, давясь, слюну.
За дверью опять заговорили.
— В щелочку ничего не видать. Только заперто будто изнутри. Да все равно — не разбудишь. Мы вот что сделаем. Пойдем в контору, я повестку приму, распишусь, а завтра утром ей вручу.
— Ладно! Законом дозволяется!
Застучали сапоги по площадке и звук шагов стал постепенно удаляться. Веретьев вернулся к своим, кашляя и отплевываясь.
— Вот и отлично! — обрадовался Кабальский, услыхав разговор дворника с судебным рассыльным. — Теперь мы гарантированы от всяких посещений.
— А не лучше ли уйти?
— Дурак ты, барин, да к тому же трус. Сам же говорил: хранит в квартире сотни тысяч. Где они? Дело делать, так делать. Лучше бы с нами и не ходил, коли у тебя душа заячья.
 
Осмотр кухни и прихожей не дал ровно ничего.
Оставалась одна комната с дверью, выходящей к залу и запертой большой задвижкой.
Успокоившиеся было птицы вновь подняли крик и залетали.
Кабальский подошел к двери, дернул задвижку, распахнул. В комнате было темной жутко, зиял черный четырехугольник.