Воскрешение на Ресуррекшн-роу

Доминика трясло. На этой улице было просто ужасно, и он страшно злился на Карлайла за то, что тот притащил его сюда.
Либо Сомерсет этого не замечал, либо ему было все равно.
— Верните тот кеб! — зарычал Доминик. — У вас не было никакого права везти меня сюда! Это место… — Он не находил слов и только в ужасе озирался. Эти здания как будто придавили его. Повсюду царили нищета и убожество; пахло грязью, старыми тряпками, копотью от масляных ламп, немытыми телами, вчерашней стряпней. После недавнего сытного обеда это было уже слишком.
  
— Преддверие ада, — тихо докончил за него фразу Карлайл. — Не говорите так громко. Все они живут здесь, и это их дом. Полагаю, им тут тоже не нравится, но больше у них ничего нет. Выкажите свое отвращение — и вам не уйти отсюда в целости и сохранности. А ведь это еще цветочки. Вам бы нужно увидеть Блюгейт-филдз у Лаймхаусских доков, Уайтчепел, Сент-Джайлс… Пойдемте со мной. Нужно пройти всего триста ярдов, вон туда. — Он показал на переулок. — В конце этой улицы, через площадь, находится местный работный дом. Я бы хотел вам его показать. И он не один такой. А затем, пожалуй, Акр Дьявола, неподалеку от Вестминстера?
Доминик открыл было рот, чтобы заявить, что хочет отсюда уйти, но тут увидел лица детей, глазевших на него. Они были совсем маленькие, а глаза — старческие, как у распутников, которых он видел у проституток в борделях на Хеймаркет.
Доминик заметил, как один мальчуган, за которым, играя, гнался другой, приблизился к Карлайлу и, неуловимым движением вытащив у того из кармана шелковый платок, помчался дальше.
— Карлайл!
— Я знаю, — спокойно ответил Сомерсет. — Не беспокойтесь. Просто следуйте за мной. — И он, небрежной походкой перейдя дорогу, двинулся по другой стороне, затем свернул в переулок.
На дальнем конце площади он остановился и постучал в большую деревянную дверь. Ее открыл дородный человек в зеленом сюртуке. Кислое выражение его лица сменилось настороженным. Однако он не успел вымолвить и слова, как Карлайл зашел внутрь, оттесняя его.
— Здравствуйте, мистер Идз. Зашел узнать, как у вас дела сегодня.
— Хорошо, благодарю вас. Да, очень хорошо, сэр. — В голосе Идза звучали тревожные нотки. — Вы слишком добры, сэр. Слишком внимательны к нам. Уверен, что ваше время дорого, сэр.
— Очень, — согласился Карлайл. — Так что давайте не будем тратить его понапрасну. У вас кто-нибудь из детей ходил в школу с тех пор, как я был здесь в последний раз?
— О, да! Все, что были у нас на момент набора, сэр, не извольте сомневаться.
— И сколько же это?
— Ну, я не помню точные цифры… Не забывайте, что люди здесь прибывают и убывают, по мере необходимости. Если их тут нет в день набора, который, как вам известно, бывает всего раз в две недели, тогда, естественно, они должны уйти.
— Я знаю это не хуже вас, — резко произнес Карлайл. — И я также знаю, что они выписываются за день до набора и возвращаются назавтра.
— Ну, это уж не моя вина, сэр!
— Я знаю! — В голосе Карлайла звучала злость на собственное бессилие.
Он прошел мимо Идза и зашагал по душному сырому коридору. Доминик вынужден был следовать за ним, чтобы не оставаться одному в этом коридоре с каменными стенами. Он продрог до костей.
Комната, в которой они очутились, была большая, с низким потолком, и освещалась газом. В углу топилась печь. Около пятидесяти-шестидесяти мужчин, женщин и детей сидели, распарывая старую одежду, сортируя куски ткани, кроя и сшивая их заново. Воздух был таким спертым, что у Доминика запершило в горле, и пришлось приложить усилия, чтобы его не стошнило. Карлайл же, по-видимому, привык к этой духоте. Перешагнув через груду тряпок, он подошел к одной из женщин.
— Привет, Бесси, — бодро сказал он. — Как вы сегодня?
Женщина улыбнулась, показав почерневшие зубы, и что-то пробормотала в ответ. Она была крупная, с нескладной фигурой, и Доминик решил, что ей около пятидесяти. Он не понял ни слова из того, что она сказала.
Карлайл повел его туда, где с полдюжины детишек сидели, распарывая старые брюки. Некоторым из них было не больше трех-четырех лет.
— Трое из них — дети Бесси. Раньше они работали дома, но когда там провели железную дорогу, то расчистили трущобы, и дом, в котором была их комната, снесли. Ее муж и старшие дети делали спичечные коробки по два с половиной пенса за сто сорок четыре штуки. Сама Бесси работала на спичечной фабрике «Брайэнт энд Мэйз». Вот почему она так странно говорит — у нее некроз челюсти, вызванный фосфором в спичках. Она всего на три года старше Алисии Фицрой-Хэммонд. Вы бы так не подумали, не правда ли?
Это было уж слишком. Доминик пришел в ужас.
— Я хочу выбраться отсюда, — сказал он тихо.
— Как и все мы. — Карлайл обвел руками всю комнату. — Вы знаете, что треть лондонцев живет не лучше их — либо в многоквартирных скворечниках, либо в работных домах?
— Что же тут можно сделать? — с беспомощным видом спросил Доминик. — Это… это так… необъятно!
Побеседовав еще с парой людей, Карлайл повел Доминика обратно и язвительно попрощался с мистером Идзом на пороге. После спертого воздуха в помещении даже серое небо и мелкий дождь были приятны.
— Нужно изменить некоторые законы, — ответил на его вопрос Карлайл. — Самый последний клерк, умеющий писать и считать, — принц по сравнению с этими несчастными. Нужно дать детям бедняков образование и ремесло. Для родителей уже почти ничего нельзя сделать, но мы можем попытаться улучшить жизнь детей.
— Возможно. — Доминик с трудом за ним поспевал. — Но с какой целью вы показали все это мне? Я же не могу изменить законы!
Карлайл остановился. Он подал несколько пенсов ребенку, который просил милостыню. Мальчик немедленно передал их старику.
— Только подумайте — посылать своего внука просить для вас милостыню! — пробормотал Доминик.
— Вряд ли они родственники. — Карлайл зашагал дальше. — Детям охотнее подают, особенно если они слепые или калеки. Некоторые женщины даже нарочно калечат своих детей: тогда у тех больше шансов выжить. А теперь я отвечу на ваш вопрос. Вы можете поговорить с такими людьми, как лорд Флитвуд и его друзья, и убедить их сходить в парламент и проголосовать за изменение закона.
Доминик пришел в ужас.
— Но я же не могу рассказывать им о таких вещах! Они… — И тут он сам понял, что именно сказал.
— Да, — согласился Карлайл. — Они почувствуют отвращение и оскорбятся. Джентльмен не должен смущать других столь неприятной темой. Думаю, на днях я испортил вам ленч. Теперь вы не получаете такого удовольствия от жареного гуся, когда думаете о чем-нибудь таком, не так ли? И тем не менее далеко ли, по вашему мнению, от Гэдстоун-парк до Семи Циферблатов? — Они завернули за угол и в дальнем конце улицы увидели кеб. Карлайл ускорил шаг, и Доминику пришлось чуть ли не бежать, чтобы не отставать от него. — Но уж если мне приходится обхаживать этого бесчувственного Сент-Джермина, то и вы, наверное, сможете пережить несколько неприятных минут с Флитвудом, не правда ли?
Доминик провел ужасный вечер, и когда он проснулся на следующее утро, было ничуть не лучше. Он велел слуге хорошенько вычистить одежду, в которой был вчера, а если запах останется, отдать кому угодно. Однако от картинок, стоявших перед его мысленным взором, было не избавиться таким простым способом. В душе он ненавидел Карлайла за то, что тот вынудил его увидеть то, о чем он бы предпочел не знать. Конечно, Доминик всегда знал в теории, что существует бедность, но никогда не видел ее по-настоящему. Ведь на улице не всматриваешься в лица бедняков — равно как не замечаешь фонарные столбы и ограды. Человек слишком занят собственными делами, чтобы думать о них.
Но еще хуже, чем картинки, был вкус во рту. Стойкий запах бедности никуда не делся, и, все, что ел Доминик, имело неприятный привкус. А может быть, то было чувство вины?
Он еще раньше договорился отвезти Алисию, которой нужно было съездить по какому-то делу, и велел заранее подать экипаж. Доминик заехал за ней в четверть одиннадцатого, и она сидела наготове и ждала его — хотя, конечно, и виду не подала. Она воображала, что он ничего не заметит, вероятно, забыв, что Доминик уже был женат и имел представление о маленьких женских хитростях.