Язычники (ЛП)

Роман качает головой.
— Ты же не думаешь, что я провожу каждый гребаный час своей жизни, желая, чтобы она была еще жива? Черт возьми, Шейн. Ты, блядь, понятия не имеешь, да? Выбрось эту идею из головы. Она была хорошей и честной. Последнее, что она когда-либо сделала бы, это причинила бы боль Маркусу. Ты не понимаешь, о чем говоришь.
Я киваю и медленно провожу рукой по столу, пока мой мизинец не прижимается к его, зная, что после того, что он сделал со мной, я не должна чувствовать вину за то, что затронула что-то настолько болезненное, но я чувствую. Это есть, и то, что это причиняет боль, убивает меня.
— Как я уже сказала, в мои намерения не входило поднимать этот вопрос, чтобы причинить тебе боль. Мне просто нужно было высказать свою теорию, потому что я знала, что Маркус не собирается этого делать.
Роман отстраняется от меня, как будто мое прикосновение причиняет ему физическую боль, и все внутри меня обрывается. На прошлой неделе все было наоборот; я вздрагивала каждый раз, когда он приближался ко мне, и, хотя обстоятельства совсем другие, я вроде как это понимаю.
— Я планировал жениться на ней, — говорит он мне, понизив голос. — Маркус сказал тебе об этом? У меня было кольцо и все остальное. Все, что оставалось сделать, это сделать предложение, и она была бы полностью моей. Но я ждал. Я хотел сделать это для нее особенным. Я хотел подождать, пока не смогу вытащить ее из этого гребаного замка, поэтому по глупости пошел к своему отцу, думая, что всего на одну ночь он даст нам пропуск на свободу, чтобы ей не пришлось тайком убегать отсюда, как какой-нибудь заключенной. Я хотел, чтобы это была ночь, которую она не сможет забыть.
Я качаю головой, уже видя боль в его глазах при рассказе этой истории, и учитывая, что его братья не знали, уверена, что это первый раз, когда он заставил себя сказать это вслух.
— Я получил свободу, и кольцо было у меня в кармане. Я подумал, что впервые в жизни что-то идет правильно. В ее утробе рос мой ребенок, и я собирался дать ей все, что она хотела.
Роман тяжело вздыхает, эта история подействовала на него сильнее, чем я ожидала.
— В ту ночь, как раз перед тем, как мы должны были уходить, появился мой отец и привел нас прямо в эту самую комнату. — Он делает паузу, его взгляд опускается на стол, где его руки сжимаются в кулаки. — Она была так чертовски напугана. Она ненавидела его, как и ты, но у нее не хватило мужества противостоять ему. Она восприняла его оскорбления так, как будто заслужила их.
— Что случилось? — бормочу я, мои слова застревают из-за комка в горле, слезы наполняют мои глаза, его невыносимая боль сильнее, чем я могу вынести.
— Он не одобрял ее как жену, не думал, что она достаточно сильна, чтобы быть достойной фамилии ДеАнджелис… и ребенка, — говорит он срывающимся голосом. — Я никогда не хотел ребенка, никогда не думал, что в моем будущем будет ребенок. Мы с братьями заключили соглашение в детстве. Фамилия ДеАнджелис должна была закончиться на нас, но у этого ребенка были другие планы. Это удивило меня до чертиков и открыло мне глаза. Я прошел путь от того, что никогда не хотел ребенка, до того, что жил и дышал только ради этого будущего ребенка. Я собирался уничтожить своего отца только для того, чтобы у этого ребенка было детство, которого у меня никогда не было. Я не мог позволить тому, что случилось со мной и моими братьями, стать его будущим.
— Появление моего отца в ту ночь было худшим, что могло с нами случиться. Он не знал о беременности Фелисити, и план состоял в том, что он никогда не узнает, — говорит он, его темные глаза на мгновение вспыхивают в моих, прежде чем он снова опускает сжатые кулаки. — Мы собирались прятать этого ребенка до того дня, когда сердце моего отца перестанет биться, но, когда он появился и увидел эту крошечную округлость ее живота, он не смог этого вынести.
Роман делает паузу, воспоминания слишком сильны, и именно тогда я замечаю, что Леви и Маркус замолчали. Я оглядываюсь на них и вижу, что они погружены в свои мысли, спокойно слушая рассказ Романа о прошлом, в то время как навязчивые воспоминания проникают в них, как яд в их вены.
 
По моему лицу скатывается слеза, и я судорожно вздыхаю, чувствуя пальцы Романа на своей щеке.
— Не плачь, Шейн. Уже пролито достаточно слез.
Я с трудом сглатываю и отстраняюсь, вытирая руками лицо и вытирая глаза.
— Он убил ее прямо здесь, у вас на глазах, не так ли?
Роман кивает.
— Он дал мне выбор. Я мог бы либо спасти ее жизнь и жизнь моего ребенка, либо спасти свою собственную, и тебе лучше, черт возьми, поверить, что я сдался быстрее, чем ты могла себе представить. Ничто не могло лишить моего ребенка жизни, и я знал, что мои братья пошли бы до конца. Они воспитали бы моего сына так же, как это сделал бы я. Поэтому мой отец приказал надеть на нас шоковые ошейники, затем встал у меня за спиной и вытащил самый острый кинжал, который у него был.
Роман останавливается, его пальцы нежно касаются красного шрама, который тянется от верхней части брови, через веко и вниз к верхней части скулы.
— Я был готов умереть, но мой отец не оценил, насколько быстро я был готов пожертвовать своей жизнью ради них. Я был его солдатом, — говорит он, подражая тону своего отца. — Он вложил в меня слишком много времени и усилий, а все, что я сделал, это доказал ему, каким слабым я стал. Любить — значит быть слабым. Он бы не стал тратить мое мастерство и свою преданность делу на что-то подобное, на что-то настолько тривиальное. Так что в наказание я получил этот шрам, а она получила пулю прямо в грудь.
Из меня вырывается громкий вздох, и я в ужасе смотрю на него, мои глаза расширяются, а грудь сжимается, когда боль разрывает меня на части.
— Нет, — выдыхаю я, слезы текут по моему лицу. Не раздумывая, я бросаюсь к Роману, широко раскидывая руки, прежде чем обнять его. Моя задница падает к нему на колени, когда я утыкаюсь лицом в изгиб его шеи. — Мне так жаль, — бормочу я, мои слезы пачкают его футболку. — Я понятия не имела, что все так плохо. Мне не следовало поднимать эту тему.
С другого конца комнаты доносится тихое:
— Я предупреждал тебя, — и, если бы я не была так занята, держа Романа так, словно он был моим единственным спасением, я бы отмахнулась от Маркуса.
Роман напрягается подо мной и после короткой паузы расслабляется, его руки обвиваются вокруг моего тела, крепко прижимая меня к своей груди.
— Все в порядке, — бормочет Роман. — Тебе нужно знать, потому что, нравится тебе это или нет, ты можешь столкнуться с такой же ситуацией. Тебе нужно знать, что на самом деле значит быть здесь. Находясь рядом с нами, ты находишься прямо на линии огня. Наш отец сделал бы все, чтобы контролировать нас, держать что-то над нашими головами и заставить нас быть преданными, и когда до этого дойдет, а так и будет, он придет за тобой. Это факт. Здесь нет никаких "если". Ты должна быть готова.
Я отстраняюсь и встречаюсь с ним взглядом, уже смирившись со всем, что он только что сказал.
— Я знаю, — говорю я ему. — Это не игра для меня. Черт возьми, шрамы на моем теле должны были уже сказать тебе это. Я хочу голову вашего отца за тот ужас, который он обрушил на семьи моего города, за все невинные жизни, которым он причинил боль, за тебя и твоих братьев… за меня. Я не хочу быть слабой. Я не хочу, чтобы меня считали посмешищем. Я хочу, чтобы вся семья ДеАнджелис боялась звука моего имени так же, как они боятся вашего. Я хочу быть такой же могущественной, как Джиа Моретти, и ты сделаешь так, чтобы это произошло.
Роман наблюдает за мной, и я не сомневаюсь, что Леви и Маркус тоже внимательно наблюдают.
— Ты уверена насчет этого? — спрашивает он. — Есть большая разница между тем, чтобы быть рядом с кем-то и быть гребаным игроком высшего уровня. Ты больше никогда в жизни не будешь спать спокойно. Ты понимаешь это?
Я киваю, вспоминая тот порыв, который испытала, когда у Антонио отняли жизнь, облегчение, когда парни вышли из тени, чтобы разобраться с Дрейвеном Миллером, и неистовую радость, когда они доминировали в помещении. Я не просто хочу этого, я жажду этого. Мне это нужно. Этот мир собирается развратить меня худшими способами, но я уже слишком глубоко увязла, и теперь пути назад нет.