Комит Западного королевства (СИ)

Первый и Второй сидели на низком каменном парапете, в тени полузасохшего тополя. Первый чистил мелом свой поношенный доспех, а Второй зевал и вяло разглядывал бродящих у колодца кур.
- Она здесь? – спросил Артемий.
Второй осоловело глянул на его мягкие башмаки, подвязанные посеребрёными ленточками.
- А как же? Тут. В лучшем виде.
Артемий направился к дому.
- Э, ромей! – встрепенулся Первый. – А деньги? Деньги-то где?!
Артемий, не отвечая, распахнул скрипнувшую дверь и вошел внутрь.
Флория сидела у стены, на циновке, связанная по рукам и ногам.
Он стянул с плеча тяжелый походный мешок, опустился на колени и пополз к ней, в пыли, по-бабьи причитая, размазывая по лицу сопли и слезы. Мешок волочился следом, зацепившись за ногу.
Прости, прости меня, моя девочка, я не мог иначе, я не мог видеть тебя в окружении этого волосатого рыжебородого зверья, по какой-то глупой случайности присвоившего себе шесть провинций Старой Империи. Я должен был тебя защитить, и теперь ты - всё, ты в безопасности, вместе со мной, и мы скоро уедем, далеко-далеко, сначала с купцами в Массилию, а там сядем на большой корабль, с роскошным шатром на корме, и уплывем. В Равенну, к экзарху, он мой друг. Или в Афины, к моим родственникам, они очень богаты, они ждут нас. Нет, лучше мы уплывем в столицу, в Город Константина, к базилевсу, в центр обитаемого мира, и никогда больше не вспомним про эту обреченную на смерть землю. Она ведь обречена, ты знаешь. Их больше ничто не спасет, этих варваров. Придут другие варвары и сотрут всех с лица земли. И никто не поможет. И твоего отца сотрут, да. Он дурак, твой отец, он не понимает, куда дует ветер, а я умный, да, девочка моя, я понимаю. 
Артемий говорил шепотом, не останавливаясь, все говорил и говорил, целуя голые ступни Флории, все в засохшей грязи и мелких порезах. 
… а потом ты станешь матроной, хозяйкой моего дворца и матерью моих детей, ты создана быть матерью, девочка, ты ведь так красива, так похожа на собственную мать, когда мы ее впервые увидели с твоим отцом там, на севере, за Истром, в лесах, давным-давно. Тебе не дано было узнать ее, она умерла, принеся тебя в этот мир, но ее лицо до сих пор стоит у меня перед глазами… а ты знаешь, я ведь принес тебе подарок, я принес то, что будет напоминать тебе о твоей матушке.
Артемий судорожно дернул к себе мешок, развязал тесемку и стал бережно выкладывать на пол его содержимое. Доспех белой твердой кожи, усиленный рядами металлических колец. Наручи, наплечники, изящный панцирь, где на белом фоне извивалась едва заметная серебряная вязь – кони, воины, узоры. 
Это был доспех ее матери, одной из правительниц далеких северных племен, тех племен, где женщины воевали наравне с мужчинами, а иногда и превосходили их отвагой, да так что ромейские книжники путали их с геродотовыми амазонками. Улиас так и называл свою любовь в то короткое лето, что был с ней вместе - амазонка. А она не понимала, ей было не до того, ведь именно в тот год за Истр нагрянули авары, и ее народу пришлось отходить на восток, временами нападая по пути на ближние стойбища косоглазых. 
- Так мы ее с твоим отцом и запомнили - полуденное солнце, вереница пеших и конных вдоль берега, телеги с семьями и скарбом. И она – наверху, на холме, белый конь, белый доспех, серебряный обруч на золотых, таких же как у тебя, волосах… Вот он.
Артемий осторожно, двумя руками достал из мешка тонкий венец, опустил его на панцирь и только теперь взглянул Флории в глаза.
Она смотрела сквозь него, не видя, не чувствуя, не плача.
Потом скользнула взглядом по его раскрасневшемуся старому лицу и разлепила сухие губы.
- Не трогай мою мать, падаль. 
Он отпрянул, будто от пощечины, перевалился на бок, вскочил, бросился наружу, путаясь в длинной ромейской хламиде.
Двое готов все также лениво валялись в углу дворика, ожидая. 
На негнущихся ногах Артемий прошел в конюшню. Его разжиревшая за последнюю зиму лошадь жевала клевер, кося слезящимися глазами. Он отстегнул одну из туго набитых деньгами седельных сумок. 
 
- Вот, - сказал, бросив сумку в пыль перед наемниками. Глухо звякнули монеты. – Здесь всё. Как договаривались. А теперь убирайтесь. 
***
- Даже и не вериться, что этот напыщенный индюк расплатился, - сказал Второй, когда они выехали из ворот Сарагосы по старой тараконской дороге. – Думал, зажмет, да сбежит вместе с девкой.
- Я бы его из-под земли достал, - буркнул Первый. – Вобщем, уже неважно. Теперь у нас есть деньги на пару-тройку неплохих отрядов. Сотен пять конницы, да крестьянского сброда не меньше трех тысяч, они дешево стоят. Ребята уже заждались, надо с ними расплатиться. Да выступать в поход. 
- Эх, веселуха начинается! – рассмеялся Второй. – Да, брательник?
- Да, - Первый был сумрачен не по времени. – Сейчас мы разделимся. Ты езжай в поместья, собирай наших. А я – к наемникам.
Они уже выехали на развилку. Второй пустился было в галоп, но остановился невдалеке, повернулся и прокричал брату:
- Наш венценосный дедушка на небесах наверняка за нас радуется!
Первый поднял руку, прощаясь. Сказал тихо:
- Он будет рад, только если мы вернем себе его трон. 
И повернул коня в другую сторону.
***
Была уже глухая ночь, когда на дальних холмах Ифрикии заплясали еле различимые огоньки факелов.
Комит Септема Улиас стоял на дозорной башне у Морских ворот и вглядывался в слепую темноту. Ветер трепал флаг с гербом города – семью золотыми треугольниками на синем фоне. Рядом была свита, состоящая исключительно из ромеев. Гот был один – Хиндасвинт, в чешуйчатом панцире, но без оружия и со связанными руками. Остальных готов заперли в правом крыле дворца, заложив выход бревнами.
Улиас повернулся к пленнику.
- Тебя освободят, когда мы все погрузимся на корабли. Город перейдет в твое подчинение. На месяц. Потом я вернусь. И все будет как прежде.
Гот покачал головой.
- Как прежде уже никогда не будет. Ты открываешь ворота Иберии врагу. А это предательство, комит. 
Улиас замолчал.
Да, это было предательство. Год назад он клялся в верности той никчемной твари, что занимала сейчас трон Западного Королевства. Тогда тварь не была наглой, ей не хватало уверенности. Теперь, после подавления мятежей, казней и взятия на меч собственных городов, Родерих показал, чего стоит на самом деле. Улиас всегда считал, что ради верноподданнической клятвы не стоит впадать в маразм. Именно поэтому и передал Септем Королевству, вместо того, чтобы дожидаться армии Пророка и погибнуть с честью вместе со всем городом. Сдавать Септем халифу, как это сделало за пятьдесят лет большинство ромейских городов, он точно не собирался. Что в любом случае означало смерть или рабство. Тогда, пять лет назад, многие ромеи также посчитали это за предательство и покинули город. Но он свято верил, что спас всех остальных. Сейчас дело было не в городе, а в его чести и чести его дочери. И обещание, данное им перед смертью той, которую он до сих пор любил, стоило гораздо дороже, чем любая клятва любому венценосному ублюдку. Он обещал жене, что их дочь будет счастливой и свободной.
- Я делаю то, что должен, - сказал он, наконец. - Их всего двести человек. Это наемники. Я отдам им золото, и они уйдут. В конце концов, многие из вас, готов, считают Родериха узурпатором. Его смерть мало кого огорчит. 
- Многие из нас, готов, считают, что это наше внутреннее дело, комит. И решать его должны мы. А не ромеи с берберами!
- Если б вы его решили раньше, мне бы не пришлось решать его за вас!
Хиндасвинт сплюнул.
- Я вернусь через месяц, - повторил комит. – У нас будет новый король. Надеюсь, он подтвердит мои полномочия наместника Септема. Тогда и поговорим.
На площадку башни вскарабкался посыльный.
- Комит! Они приближаются.