Мы — это мы (СИ)

— Эдди?
В первую секунду он не узнал друга — просто потому что никогда не видел его таким.
Эдвард был в черных штанах и простой белой нательной рубахе, разорванной у ворота. Аккуратно собранные волосы растрепались, из косы торчали длинные неопрятные пряди, за ухом застрял сухой лист.
Но Хэла поразил не его расхлестанный вид, а слезы, ручьями струившиеся по лицу. Плакал Эдвард, видимо, давно и горько, глаза его опухли и покраснели от рыданий.
Встретившись взглядом с Хэлом, он тут же вскочил и хотел скрыться в зарослях, но Хэл поймал его за рукав.
— Постой! Надо поговорить, да стой же ты!
Ткань рубашки угрожающе затрещала.
— Уйди, — процедил Эдвард сквозь зубы, — или я тебе врежу.
Хэл тут же его отпустил и поднял руки ладонями вверх.
— Вот этого не надо, Всемогущего ради! Ты ж ударишь так ударишь, из меня тут же дух вон и кишки на телефон!
Он понятия не имел, что это значит — поговорка выскочила сама собой. Бабушка Хэла обожала собирать всякие забавные высказывания, особенно доисходных времен.
Эдвард остановился и моргнул пару раз, словно приходя в себя. Темное облако, закрывавшее его лицо, слегка рассеялось.
— Что? Какой... ты хоть знаешь, что такое телефон?
— Какая-то доисходная фиговина... да Всемогущий с ним! Скажи лучше, что произошло? Отец тебя прогнал?
Эдвард медленно покачал головой, и Хэл ощутил внезапный прилив сожаления. Если бы Свершитель, недовольный работой сына, выгнал его, было бы гораздо проще уговорить Эдварда все бросить и уйти.
— Я... сегодня я...
Эдвард вдруг покачнулся и оперся о ствол дерева; ногти побелели, с такой силой пальцы вцепились в кору. Было видно, как сильно терзает его случившееся, как он хочет выплеснуть его, поделиться.
Но это было настолько не в характере Эдварда, привыкшего все держать в себе, что попытка облегчить душу мучила его чуть ли не сильнее, чем повод к ней.
Хэл сжалился над ним:
— Сегодня ты совершил первую казнь, я знаю.
— Знаешь? Откуда? — вскинулся Эдвард и, развернувшись, уставился прямо в глаза Хэлу.
— Ну, я был там и видел.
— Что?! — Лицо Эдварда вдруг помертвело, словно на глазах застывал воск. Черные глаза превратились в пугающе-бездонные пропасти.
Хэл взмок. Стало ясно, что его желание остаться у места казни и как бы вместе пережить это испытание, будет воспринято не лучшим образом, и он поспешил свернуть в сторону:
— Ну, я видел только, как вы с отцом везли приговоренного на площадь и подумал, что, наверное, это твой первый раз... а саму казнь я не видел, такая толпа собралась, не протолкнуться. У вас всегда так во время, э-э-э... Свершений?
Эдвард медленно кивнул. Плечи слегка расслабились, черный огонь в глазах погас. Испытанное им облегчение бросалось в глаза, и Хэл понял, что едва не допустил крупную ошибку, проскользнул буквально по самому краешку. Обычно Эдварда не так просто было обвести вокруг пальца, проблемы с общением нисколько не сказывались на остроте его ума. Возможно, сейчас ему на самом деле очень хотелось обмануться.
— Тяжко, наверное, — продолжал разыгрывать дурачка Хэл, — хочешь поговорить об этом?
Эдвард молчал с полминуты, обдумывая вопрос, и наконец вынес вердикт:
— Нет.
— Ну как хочешь. Пошли до дома тогда?
Снова кивок, и они зашагали через лес вместе. Эдвард быстро успокоился и натянул обычную маску непроницаемости. Косые лучи солнца — предвестники вечера — придавали его коже оттенок золотистой бронзы.
Хэл подкидывал сухие сучки, шишки и прочий лесной мусор попеременно то левой, то правой ногой и про себя ругался на чем свет стоит. Во-первых, он катастрофически опаздывал домой, но не хотел уходить, так как еще не выполнил то, ради чего во все это ввязался, не поговорил с Эдвардом. Во-вторых, проклинал себя за трусость и нерешительность — выскажи он все, пока Эдвард был не в себе, возможно, на волне эмоций тот скорее принял бы решение уйти.
Но поскольку Хэл не признался, что был свидетелем Свершения, а сам Эдвард не пожелал об этом говорить, непонятно было, с какой стороны теперь подступиться к теме ухода. Хэл не мог затронуть ее, не открыв всей правды, а открывать ее не хотел, опасаясь чересчур бурной реакции Эдварда.
 
Хотя, возможно, именно такая реакция сейчас и требуется?
Раздумывая и колеблясь, Хэл снова вспотел, на этот раз от напряжения. Он в жизни еще не сталкивался с такой заморочной задачкой, что, впрочем, было неудивительно, учитывая, с кем приходилось иметь дело. Это вам не Бен, Арно или еще кто-то из деревенских ребятишек с двумя извилинами на всю голову — одна про пожрать, другая про поспать.
Человек этот в тринадцать лет самостоятельно построил стеклодувную печь по древним книгам и успешно ею пользовался. Он фактически спас семью Хэла от голода, всего лишь просмотрев несколько книжек и набросав чертеж на бумаге.
И все-таки то, чему Хэл стал свидетелем — предел. Если Эдвард и теперь не изменит мнение, то это вообще уже никогда не произойдет.
Чем ближе они подходили к тому месту, где придется расстаться — один пойдет в дом в лесу, другой в деревню, — тем сильнее Хэл злился на свою нерешительность. И все же ничего не мог поделать — до смерти боялся потерять Эдварда и его дружбу.
Потому что, по сути, это было лучшее, самое замечательное, что случилось с ним за всю его нелепую жизнь.
Тут в памяти всплыла черная фигурка, скорчившаяся на окровавленных булыжниках, и он решительно остановился.
— Мне надо тебе кой-чего сказать, Эд.
Эдвард обернулся; осунувшееся от усталости лицо выражало, как всегда, лишь безграничное терпение и снисхождение к выходкам приятеля. Так, наверное, он относился бы к младшему брату — осознание этого ударило Хэла в самое сердце.
Но ради Эдварда он не смел отступать.
— Помнишь, мы как-то говорили о том, что ты мог бы уехать отсюда? Теперь ты взрослый, умеешь читать и писать. Уезжай.
Эдвард не разозлился. Он даже не шевельнулся, лишь молча опустил глаза. Лучи заходящего солнца скользили по верхушкам деревьев, придавая им невиданный ярко-оранжевый оттенок. После невыносимо жаркого дня наступал душный вечер, он не принес с собой ни капли прохлады.
Между стволами уже начал сгущаться сумрак. Лицо Эдварда скрывалось в тени, но сама его поза и молчание подсказали, что мысли об уходе для него не в новинку. Он явно обдумывал это, возможно, не один раз. Но тогда что?
— Неужели тебе хочется прожить всю жизнь вот так? — Хэл мотнул головой в сторону города. — И все остальное... пороть людей плетью — ты ведь и это уже делал, верно?
Эдвард сжался, опустил плечи, как будто хотел завернуться в них, точно птица в крылья. Даже блестящие черные волосы напоминали сейчас растрепанное оперение молодого ворона.
— Это не жизнь, — раздельно, с силой произнес Хэл, словно впечатывая каждое слово в непривычно покорный разум друга, — так жить нельзя. Уезжай, Эдди, пожалуйста! Ну пожалуйста!
— А ты пойдешь со мной? — внезапно спросил Эдвард и поднял голову. В черных глазах вновь полыхнуло пламя — как в тот миг, когда Хэл чуть не проговорился о том, что стал свидетелем Свершения.
Хэл смешался под этим взглядом.
— Я? — Об этом он как-то не думал. Все мысли были лишь о том, чтобы уберечь Эдварда от предназначенной ему судьбы, а он сам... ну, в конце концов, он всего лишь деревенский мальчишка, верно?
— Я прекрасно помню наш прошлый разговор, — отчеканил Эдвард, и прямые темные брови сурово сдвинулись, — и спрошу то же самое, что и тогда — почему ты подбиваешь меня на поступок, который сам никогда бы не совершил?
— Да потому что я другое дело! — внезапно разозлился Хэл. — Какая разница, что будет со мной?! Как бы ни было мне паршиво, это нельзя сравнить с тем, что ты...
— Ах вот как, нельзя сравнить, ты полагаешь? — Эдвард вдруг двинулся прямо на Хэла, вынуждая того пятиться. — А я вот не представляю, как можно жить бок о бок с тем, кто изо дня в день тебя унижает, ни в грош не ставит твоих родителей, ненавидит тебя и весь мир тоже!