Прости меня, папочка (ЛП)

— Здесь…болит?
Я киваю, затем качаю головой, надеясь, что он опустит руку ниже.
Когда кончик его среднего пальца скользит под мои трусики, между половых губок, он спрашивает.
— Здесь? Здесь больно?
Я всхлипываю и киваю, приподнимая и наклоняя бедра чуть выше.
Он тихо чертыхается, и тогда моя кровь начинает бурлить. Одной рукой он с ловкостью расстегивает верхнюю часть шорт и, приподняв мои бедра, с легкостью снимает их вместе с ярко-розовые трусиками с моей задницы вниз по бедрам. Он отодвигается назад, пока стягивает их с моих ног и сбрасывает с кровати.
Не знаю, чего я ожидала, но только не того, что он встанет и, дергая себя за щетину, попросит меня слезть вслед за ним. На этот раз я даже рта не раскрыла, но все равно каким-то образом умудрилась все испортить, что бы это ни было. Я не смогу вынести еще одного мучительного отказа с его стороны, поэтому вместо того, чтобы умолять или пытаться соблазнить его пойти со мной дальше, я опускаю взгляд на свои ноги и, шаркая ногами, начинаю уходить.
Папа протягивает руку, прежде чем я успеваю отойти слишком далеко, и, взяв меня за бедра, поворачивает лицом к кровати, а сам оказывается у меня за спиной. Он скользит руками вверх и обхватывает мою талию, дотрагивается до моей груди, затем оставляет нежный поцелуй на моей шее, когда я выгибаю спину от того, что это такие приятные ощущения, когда его теплые, грубые руки сжимают и ласкают мою плоть, подобно любовнику.
Бьюсь об заклад, я могла бы кончить прямо сейчас, если бы это было всем, что он готов мне дать.
— Наклонись над кроватью, милая, для более лучшего поцелуя.
У меня возникает желание сказать да, папочка, когда я прижимаюсь грудью к матрасу, но сдерживаюсь, потому что не хочу, чтобы все снова застопорилось.
Он подходит ко мне сзади, и я чувствую, как грубый материал его джинсов касается моих ног. Затем я ощущаю прикосновение его щетины и губ, когда он целует меня в затылок, между лопатками, вниз по позвоночнику, а затем его руки и губы оказываются на моей заднице.
Мой папа буквально целует меня в задницу… и я никогда не испытывала такого возбуждения.
Я издаю стон, когда он обхватывает ладонями мои ягодицы, разводит их в стороны и говорит: — Выгни спину. Сильнее.
Я хватаюсь за одеяло и приподнимаюсь на цыпочки, выгибая спину так сильно, как только могу, приподнимая бедра.
— Идеально. Так чертовски идеально. Оставайся в таком положении и дальше.
Он приседает у меня за спиной и целует сначала в одну ягодицу, потом в другую, а затем мы оба издаем стон, когда его язык касается моего самого интимного места. Это не похоже ни на что, что я когда-либо чувствовала раньше, нежное прикосновение его влажного языка, скользящего между моими половыми губками и погружающегося в мой вход. Мои бедра сжимаются от неподдельного желания, когда он просовывает руку мне между ног и находит мой клитор, массируя его подушечкой пальца до тех пор, пока у меня перед глазами не появляются звездочки.
Он ускоряет свои движения, издавая животные звуки, погружая свой язык как можно глубже в мою киску и усиливая давление на клитор. Я не могу удержаться и раздвигаю ноги шире, покачивая бедрами, чтобы он мог проникнуть еще глубже. Мои икры ноют от того, что я так долго стояла на цыпочках, но я перестаю обращать на это внимание в тот момент, когда закрываю глаза, все мои чувства сосредоточены на том, как он целует меня.
Затем я чувствую напряжение внизу живота, когда он добавляет еще один палец к тому, что атакует мой клитор, приближая меня к кульминации, когда вводит свой язык в мое отверстие и вынимает его обратно.
— Папочка! Да!
Я вскрикиваю, не задумываясь, когда напряжение в моем животе ослабевает, а эйфория охватывает каждый атом моего существа. Волна за волной божественного наслаждения захлестывает мои чувства, а он все продолжает облизывать и целовать мою киску.
Проходит больше времени, чем я думала, прежде чем мой оргазм угасает, и когда это, наконец, происходит, он убирает свой язык, а я откидываюсь на кровать. Только после того, как перевожу дыхание, осознаю, что разговаривала, когда кончала.
 
Меня пробрала дрожь.
О, нет, нет, нет!
Я в ужасе от того, что могу увидеть, когда обернусь и мне придется посмотреть ему в глаза.
У меня не будет возможности узнать.
Внезапно папины пальцы снова касаются тыльной стороны моих бедер, когда он просовывает что-то, что по размеру намного больше, чем его язык, между моими скользкими половыми губками, и у меня перехватывает дыхание, когда он проталкивает это глубже, издавая стон, который звучит столь же болезненно, сколь и приятно.
Я не чувствую ничего, кроме боли, когда папа сжимает мои бедра и одним сильным толчком заполняет мою киску своим членом — тем, который едва помещался у меня во рту, но теперь уже полностью вошел в меня после того, как я лишилась девственности.
Я издаю визг и вцепляюсь в одеяло, в то время как он кричит: — Ты девственница?
Глава 4
Билл
Самая совершенная киска, которую я когда-либо видел или чувствовал, непристойно растягивается, когда я погружаюсь в нее по самое основание, прижимаясь тазом к не менее совершенной заднице Тины.
— Ты девственница?
Я кричу, когда моя дочь визжит от боли после того, как я чувствую, что ее девственная плева не выдерживает.
Я не ожидал, что она окажется девственницей, учитывая то, как она расхаживает в самых развратных нарядах — ибо ее матери всегда было наплевать на то, что покупала ее маленькая девочка и в чем выходила из дома. Ее мать одевалась не лучше, но в то время я полагал, что она приобретает те сексуальные наряды для меня.
Оказывается, я ошибался.
Ошибался и в ней, и в Тине.
Я заставляю себя не двигаться ни на дюйм, когда Тина кивает, зная, что если я выйду, это причинит ей такую же боль, как и трах, поскольку стенки ее киски сжимаются намного туже. Я стискиваю зубы и стону от того, как крепко она сжимает мой член, заставляя его пульсировать внутри нее, умоляя меня о толчке.
Я злобный, больной ублюдок из-за того, что только что лишил свою дочь девственности сзади, как дикарь, будто бы она была маленькой шлюшкой, которая уже к такому привыкла. Ее первый раз должен был произойти с ровесником, который медленно входил бы в нее, пока они с любовью смотрели друг другу в глаза… а не с толстым стариком, которого она зовет папочкой.
Я сопротивлялся до сих пор — и с треском провалился. Меня злит и тошнит от того, что моя кровь кипит от аморального желания, что мой член становится невероятно твердым каждый раз, когда она с придыханием называет меня папочкой.
Тошнит, тошнит, тошнит.
Я делал это для ее же блага, отталкивал, зная, как невероятно хреново то, что она чувствует необходимость утешить меня подобным образом, начиная с того, что сделала мне самый ужасный — и в то же время самый горячий — минет, который у меня когда-либо был.
От того, как сжималось ее горло каждый раз, когда она давилась, мой член был готов выстрелить за считанные секунды и наполнить ее маленький животик спермой. Но я не мог позволить себе этого. Не мог воспользоваться ошибочным предложением моей дочери, что таким образом почувствую себя лучше после того, как ее мать-шлюха ушла, иначе каким отцом я тогда бы стал?
Злобным и больным.
Вот о чем я думал, когда отступил и попытался уйти, сказав ей, что хочу, чтобы мы забыли о том, что произошло, и двигались дальше. Дошло до того, что я буквально оттолкнул ее от себя когда она сняла футболку, обнажив самую прекрасную пару сисек, которые я когда-либо видел в реальной жизни. Дерзкие, идеальные, так и просящиеся в рот.
Я всегда знал, что моя дочь красавица, но ни разу у меня не возникло соблазна развить эту мысль дальше, особенно когда она выросла таким избалованным ребенком. Она и ее стерва-мамаша подтаскивали меня все ближе к краю пропасти, когда я перестал копаться в своих сбережениях, и я больше не мог смотреть на них обеих.