Опасная находка

С Марком не все ладно, поэтому я сегодня опаздываю. Я отправила его прочь с кухни — готовиться. Прошло уже больше недели с тех пор, как его уволили, и он все расхаживает взад-вперед — в гостиной, в спальне, в ванной, босиком, крича при этом в телефон на людей в Нью-Йорке, Германии, Копенгагене, Китае. Нам нужен вечер отдыха. Мне нужен вечер отдыха.
Я пригласила Фреда Дейви и его жену Нэнси к нам на ужин. Вообще-то мы запланировали этот обед месяц назад. Они для нас — почти члены семьи. Фред всегда находился рядом с поддержкой и советом, с тех самых пор, как я познакомилась с ним на первой моей работе, помогая ему снимать документальную передачу про «Белый куб». И я действительно считаю, что съемки моего фильма так и не начались бы, если бы не наши с Фредом мозговые штурмы и горы отправленных им писем с упоминанием премии БАФТА в заголовках. А милая Нэнси, одна из самых мягких и теплых женщин, которых я только знала, никогда не пропускает дней рождений, открытий или сборов. Мой суррогат семьи, маленькая самодельная система поддержки.
На кухне до сих пор нет Марка, поэтому я сама начинаю готовить еду. Он уже полчаса висит на телефоне, пытается поймать очередную наводку на новую работу. Как выяснилось, удочки, о которых он упоминал в утро нашей годовщины, ничего не выловили, а тот его «друг» в Нью-Йорке оказался именно тем, из-за кого Марк, да и я вместе с ним, вляпались в то, во что вляпались. К тому времени, как я добралась домой в тот день, когда он потерял работу, Марк уже выяснил, что во всем виноват Эндрю из Нью-Йорка. Эндрю позвонил Марку в офис и каким-то образом перепутал голос Грега с голосом Марка — понятия не имею, как такое возможно, потому что Грег из Глазго [12]. Так или иначе, Эндрю принял Грега за Марка и сказал ему, что чуть позже ему позвонят из нью-йоркского офиса по поводу возможной смены работы.
Грег, скотина такая, без сомнения засиял от радости, а потом направился прямиком к их начальнику и добросовестно уведомил его о состоявшемся разговоре.
Эндрю из Нью-Йорка плохо отреагировал на обвинение в этой путанице и тут же слил потенциальную вакансию. И все это только ради того, чтобы спастись от унижения и не извиняться за совершенную ошибку. Видите ли, в банковском мире извинения считаются признаком слабости. Слабость не внушает уверенности, а все мы знаем, что финансовый рынок строится на уверенности. Стань “быком”, и ты победишь, будь “медведем” — и ты проиграешь [13]. Вот почему безработный Марк стоит полуодетый в нашей гостиной и кричит в трубку домашнего телефона.
Он говорит мне, что не все потеряно. Что он общался с Рэйфи и другими друзьями с работы, и что наклевываются три, если не больше, новых возможности. Ему лишь нужно продержать руку на пульсе в течение нескольких недель. Больше ничего на этой стадии он сделать не может. Даже если он получит предложение, он не сможет приступить к работе до конца вынужденного отпуска, то есть до середины сентября. Вынужденный отпуск. В любое другое время я бы радовалась этому, но теперь, когда у меня начались съемки, я буду занята до самой свадьбы. Совершенно не вовремя.
В кухне он появляется, будто услышав меня, умытый и переодетый. Он улыбается мне и выглядит потрясающе. Белая рубашка, свежий одеколон; он берет меня за руку и закручивает в танце. Мы молча танцуем по кухне, пока он не отстраняет меня на расстояние вытянутой руки.
— Моя очередь. Марш наверх, сделай себя еще прекраснее. Я бросаю тебе вызов! — Он хватает кухонное полотенце и выгоняет меня из комнаты, и я, хихикая, отступаю.
Кому-то такая резкая перемена могла бы показаться тревожной, но я люблю в Марке именно это. Он может резко изменить курс, разделить происходящее на «было» и «стало». Он контролирует свои эмоции. Он знает, что сегодня нужен мне, и берет себя в руки.
Наверху я мучительно выбираю одежду. Мне хочется выглядеть так, словно я тщательно потрудилась над образом, но он дался мне без усилий. Тут сложно соблюсти баланс.
 
Сегодня я попрошу Фреда быть моим посаженным отцом на свадьбе. Это деликатный вопрос, потому что Фред мне не родственник. Но он для меня ближе всех к образу отца. Я уважаю его. Он мне дорог, и я льщу себе, думая, что и я ему тоже небезразлична. По крайней мере, я на это надеюсь. Так или иначе, я ненавижу говорить о своей семье. И мне кажется, что люди обращают слишком много внимания на то, откуда мы пришли, и недостаточно внимательны к тому, куда мы идем, но все равно… Кажется, мне нужно рассказать о своей семье, чтобы стало понятно.
Моя мать была молода, красива и умна. Она много работала, она управляла компанией, и я любила ее так сильно, что мне больно о ней даже думать. Вот я и не думаю. Однажды ночью, двадцать один год назад, ее машина слетела с дороги и попала на железнодорожные пути. На следующий день отец позвонил мне в интернат и рассказал об этом. Вечером он приехал, чтобы забрать меня. Меня на неделю освободили от занятий. Были похороны. После них отец уехал работать в Саудовскую Аравию. Я виделась с ним во время школьных каникул, когда ездила к нему в гости. В шестнадцать лет я перестала к нему ездить, решив проводить каникулы у друзей. Он снова женился. У него уже двое детей. Хлое шестнадцать, а Полу десять. Приехать на мою свадьбу он не может. И, честно говоря, я этому рада. В последнее время он мало зарабатывает. Несколько лет назад я решила его навестить. Спала в пустой гостевой комнате. Я знаю, что он видит маму, когда смотрит на меня, потому что и у меня перед глазами мама, когда я смотрю на него. Но, так или иначе, это и все. Больше мне нечего сказать о семье.
Когда я наконец спускаюсь вниз, воздух наполнен пьянящими ароматами ужина. Стол накрыт. Лучшие тарелки, лучшие бокалы, шампанское, а еще Марк где-то раздобыл тканые салфетки. Господи. Я даже не знала, что у нас есть салфетки. Он улыбается мне, когда я вхожу, и его глубокие карие глаза смотрят на меня, скользя по очертаниям моего тела. Я выбрала минималистское черное бархатное платье, мои темные волосы слегка забраны назад и открывают длинные золотые серьги, которые Марк подарил мне на день рождения.
— Восхитительно, — говорит он, снова оглядывая меня с головы до ног, пока зажигает последнюю свечу.
Я молча смотрю на него в ответ. Я нервничаю. Он стоит там, такой красивый, такой надежный. И он видит ее — мою тревогу. Поэтому откладывает все, чем занимался, и подходит ко мне.
— Все будет хорошо. Ему будет приятно, если ты попросишь. Все будет хорошо, — шепчет он мне на ухо, крепко прижимая к себе.
— Но что, если он спросит о них? — Я вскидываю на него глаза. Я не могу больше об этом говорить. Я не хочу больше о ней думать.
— Он знает тебя. Он знает, что у тебя есть причины, по которым ты об этом просишь. А если он станет интересоваться твоими родителями, мы справимся с этим вместе. Договорились? — Он отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.
Я неохотно киваю.
— Ладно, — шепчу я.
— Ты мне веришь? — спрашивает он.
Я улыбаюсь.
— Безусловно.
Он тоже улыбается.
— Вот и хорошо. Давай наслаждаться нашим ужином от всей души.
И в этот момент раздается звонок в дверь. 
  
7
 
Среда, 3 августа
Свадебное платье
Приветливая ирландка подшивает складки свадебного платья, склонившись к моим коленям. Ее зовут Мэри. Я стою там, в тончайшем эдвардианском крепдешине, и наблюдаю за происходящим — отстраненно и не зная, что и чувствовать. Каро, моя свадебная атташе, следит за процессом. Это она помогла мне найти платье. Она знакома с несколькими дизайнерами по костюмам, работавшими для кино. А дизайнеры по костюмам обычно держат у себя немало винтажных вещей: они покупают их на аукционах, копируют для съемок, а потом продают в интернете. Все в идеальном состоянии. И это платье — той же породы. Оно идеально.