Плачь, детка, плачь (СИ)

— Все в порядке, детка? — хрипло спрашивает он. Я быстро поворачиваю голову в его сторону.
— Мне немного плохо, — говорю я. — Голова кружится.
Он поворачивает меня так, что теперь я прижимаюсь поясницей к столешнице, глядя на него.
— Я мог бы вылечить тебя сексом, — шепчет он у моих губ. — Но здесь твои родители.
Я смеюсь и глубоко вдыхаю. Выдыхаю тебя из моего организма и втягиваю в себя Сета.
— Позже с огромным удовольствием, мистер.
Он берет меня за подбородок и притягивает к себе для поцелуя.
— Ты такая горячая, когда ты готовишь мне кофе, — говорит он. — Ты могла бы делать это чаще, желательно обнаженная.
Я закатываю глаза, целую его и беру сироп.
— Мои родители здесь, Сет. Ты хочешь скомпрометировать меня в их глазах?
Он ухмыляется, и его небесно-голубые глаза игриво сверкают.
— Попытка не пытка.
— Еще долго ждать кофе? — рычишь ты совсем рядом, и я отпрыгиваю назад.
Но Сет просто обнимает меня.
— Почти готово, — спокойно говорит он, целуя меня.
А ты, Мейсон? Кажется, ты слегка разозлился. Подслушивал нас? Может быть чертовски больно, когда видишь или слышишь то, чего не хочешь ни видеть, ни слышать, правда?
  
25. Теперь ты принадлежишь мне, Эмилия
 
Мейсон
Эмилия, ты даже не представляешь, что я чувствую, когда отслеживаю твой телефон, как и все последние дни. Вот почему теперь я знаю — папа ведь ничего не рассказывает — где ты живешь, где покупаешь свой кофе, где любишь есть, где живет твой парень и твой терапевт, Эмилия. Теперь у меня есть доступ к твоему телефону, детка, и я видел, что ты делаешь с доктором Дэниелсом. Ты трахаешь его, Эмилия. Ты стала такой плохой девочкой. Я даже не знаю, что с тобой делать. И, кстати, доктор Дэниелс, далеко не единственный, Эмилия. Половину Нью-Йорка ты сохранила в своем телефоне, а еще отправляешь своему Сету извращенные фотографии, Эмилия. Еще сегодня утром ты писала своему доктору Дэниелсу. Что последний сеанс помог тебе так сильно и скоро придется повторить его. К тому же ты отправила ему фотографию. Своих сисек. Ты такая сука.
Ладно, признаю, что немного возбудился, когда увидел эту картинку, и слегка разозлился. Когда я отследил тебя полчаса назад, ты была у моих родителей, Эмилия, и никто мне ничего не сказал. Папа даже специально подчеркнул, что он и мама уезжают в эти выходные и что я вовсе не должен показывать свою задницу дома, чтобы испробовать воскресное жаркое. С тех пор как я живу в квартире, которая когда-то принадлежала вам, я каждые выходные прихожу к маме и папе на ужин. Мама всегда так радуется, а папа не особо. Он ведь и так видит меня круглосуточно на работе.
Конечно же, я сразу вылетаю к родителям, Эмилия. Какое счастливое совпадение, что ты находишься в Чикаго в тот момент, когда я собрался ехать в Нью-Йорк, чтобы забрать то, что принадлежит мне. Тебя.
Когда-то я участвовал в перестрелке с итальянской мафией, Эмилия. Когда в мою сторону летели пули, и я не знал, останусь ли жив, у меня было то же чувство, что и сейчас, когда еду к своим родителям — и к тебе. Адреналин так сильно бурлит в моем теле, что я едва могу дышать. Открываю все окна, потому что покрыт холодным потом. Все мои чувства обострены, такое ощущение, что меня ждет большая битва, возможно, самая большая битва за всю мою жизнь. Я останавливаюсь и выхожу из этого долбаного белого джипа. В эту же секунду из дома вылетает папа, как разьяренный бык, и рычит на меня:
— Что ты здесь делаешь?
Папа всегда в режиме защиты, когда дело доходит до тебя, Эмилия. Как будто он твой отец, а я какой-то больной парень, преследующий тебя.
— Я знаю, что она здесь, пап. Просто пусти меня к ней.
Он возвышается надо мной, перекрывая путь в дом.
— Она здесь со своим парнем, Мейсон. И он думает, что мы ее родители.
 
Я нахмуриваю лоб.
— Что?
— Не спрашивай. Ты ее брат, если не хочешь остаться на улице. Понял, сраная жаба?
Что за хрень, Эмилия? Но ладно, это может быть весело. Я готов.
Я пожимаю плечами и поднимаю руки.
— Ладно. Значит, я ее брат. Я могу быть тем, кем она пожелает.
Папа фыркает.
— Не думаю. Мы уже все видели. В общем, заходи, но одно неправильное слово и я вышвырну тебя за шкирку прочь. Понял?
Я закатываю глаза.
— Успокой свои яйца, пап.
У папы сегодня хорошее настроение.
— Если бы я их вовремя успокоил, у меня было бы на одну проблему меньше.
При этом он многозначительно смотрит на меня. Он разворачивается и уходит, а я остолбенело смотрю ему вслед, пока до меня, наконец, доходит, что он имел в виду.
Мой папа такой говнюк.
Я делаю глубокий вдох и чувствую твой запах, прежде чем вижу тебя, когда захожу на кухню, Эмилия. Вот ты сидишь и держишь его за руку. Твои глаза закрыты, а он проводит носом по твоей щеке, Эмилия. Я никогда больше не выкину эту картинку из головы. Это похоже на гребаное дежавю, просто с тобой за столом сидит другой парень.
Ты выглядишь по-другому. И еще красивее. Выражение в твоих голубых глазах цвета океана намного сильнее и увереннее, чем раньше, когда ты открываешь их и смотришь на меня. Твои длинные черные ресницы накрашены и даже длиннее, чем раньше. Твоя кожа мягкая и загорелая, щеки покраснели, уже не такие бледные, как тогда. Уже не такая пугливая и гораздо более женственная. Твои скулы выступают, и ты накрасила губы красным цветом, Эмилия. Я потерян в их блеске, и мне просто хочется целовать тебя. Грубо и долго.
Бл*дь, Эмилия.
***
Мы сидим в гостиной. Папа в своем кресле, как обычно. Ты и этот ублюдок на диване, где ты, в поисках поддержки, прислоняешься к нему. Ты боишься меня, Эмилия? Мама садится в другое кресло. Я сажусь на подлокотник кресла к папе, опираясь предплечьем на его жесткое плечо. Ноги скрещены в лодыжках. Он смотрит на меня с поднятой бровью, как будто я сошел с ума, но к этому взгляду я уже привык, Эмилия.
Ты закинула ногу на ногу. Твоя кожа загорелая и гладкая. Я знаю, что ты везде такая гладкая. Одна только мысль об этом снова заставляет меня немного напрячься, поэтому я перемещаю свой вес так, чтобы мой член, этот предатель, был спрятан за спинкой дивана. У тебя не заняло это много времени, детка.
Мне не нравится, как твоя маленькая ручка лежит в его лапе. И мне также не нравится, как он собственнически тебя обнимает, не спуская с меня глаз. Я же твой брат, Эмилия.
— Ты помнишь то время, когда я жил в подвале? — громко спрашиваю я. — И мы там проводили дни и ночи напролет, Эмилия? Помнишь то время, когда мы играли в индейцев, и я всегда связывал тебя?
Ты смотришь на моего отца большими неуверенными глазами, ища помощи, и я чувствую, как он толкает меня плечом.
— Или тогда, когда умерла бабушка, на похоронах! И мы сидели под тем деревом и горевали. — Ты закрываешь глаза. Папа заметно напрягается, и я знаю, что он сейчас врежет мне. Незаметно.
Я не знаю тебя такой, Эмилия. Потому что, когда ты снова открываешь глаза, в них искрится злоба. Ты была разной, но никогда не была злой.
— А помнишь, Мейсон, в тот летний отпуск, когда я застала тебя с твоей маленькой шлюхой под пристанью у моря? Это было слегка отвратительно. — Совершенно сухо ты смотришь на меня, Эмилия. Никакого выражения на лице. Никаких эмоций. Этим ты выводишь меня из себя.
— А помнишь, как ты напилась и сидела на рельсах, желая умереть, Эмилия? — грубо спрашиваю я, и мама поднимает брови вверх.
— Из этого видно, насколько ты недалекий, — надменно отвечаешь ты. — Я сидела на заброшенном вокзале, где поезда больше не ходят, и просто хотела посмотреть на звезды. Вот что вы делают люди, когда пьяны.