Пересмешник. Всегда такой был (СИ)

Она расслабилась настолько, что выдернула руку и нырнула с головой, проплыв несколько метров, вдруг поняла, вынырнув, что не может сообразить — где берег, и ей очень страшно доставать ногами дно, страшно — есть ли это самое дно.
Вскрикнув, она услышала всплеск, и в тот же миг Вадькины руки, схватившие её за щиколотку, быстро переместились на талию и выше, прямо к груди Алёшки, отчего Лёшка замерла, прижатая спиной в груди Вадьки, пока его рука пробежалась по соскам и, соскользнув на талию, просто крепко держала.
— Черт, ты напугала меня!
— Прости…
— Прости… Прощаю, пошли в машину.
— Ага.
Весь этот диалог происходил, пока спина Алёшки была вжата в грудь Вадьки, а ноги спокойно болтались в воде.
Кое-как одевшись в темноте, уже приводя себя в порядок в свете салона машины, Алёшка не могла найти себе места…
— Прости, я ничего не заметил… то есть заметил… то есть, давай забудем, я не имел таких намерений.
— Ничего…
— Точно ничего?
— Точно, — Алёшка надеялась на это.
Контроль Али ослабевал, терялся, запутывался в духоте, в жаре, в пыли, в жухлой зелени, в пересмешливых глазах, которые медленно проплывали мимо на большом автомобиле с детским личиком на правом сиденье.
Она поступала правильно, выверено, логично — работая больше ночами, чтобы днём не выбираться на духоту, выставляя фотографии, чтобы увидеть одобрение "креативности и экспрессии", общаясь с агентом почти через день, снижая цену практически до минимума, но не сезон…
Нет смысла приезжать сюда ещё раз за одним и тем же. Али удалось практически закончить незавершённые проекты, кондиционер — хоть и нелогичная, но жизненно необходимая трата, облегчил существование.
Али всегда умело изображала эмоции, правдоподобно, практически безупречно. Изображать эмоции рациональней, чем испытывать их. Безопасней. В этом её рациональное звено, и их счастье — ничем не запятнанное счастье. Удобное и прагматичное.
Главное — не позволять эмоциям, памяти, проскальзывать под полузакрытыми веками, пока сознание находится в полусне.
Казалось, между Алёшкой и Вадькой ничего не изменилось с того купания. Взгляды стали интенсивней, воздух гуще, но кто это заметит… Алёшка замечала, нервно прикусывая губу в его присутствии.
— Не жуй губу Лина, хочешь, лучше ириску «кис-кис»?
— Давай.
На её день рождения, за неделю до отъезда, Алёшку, уже вечером, почти ночью, вызвал на улицу сигнал машины. Там стоял Вадька с огромным ворохом воздушных шариков и не менее огромным медведем.
— С днём рождения, рыбка.
— Спасибо.
— Но я подумал… ты уже не крошка — шестнадцать лет… поэтому, — заглядывая в салон, доставая оттуда большой букет цветов, явно составленный не в этом городке, — вот.
Алёшка стояла с шариками, медведем и букетом, краснея и не зная, что сказать, ведь простого «спасибо» мало… а что ещё?
— Поехали? — спросил Вадька.
— Ага, я только отнесу?
— Давай, — пересмешки в глазах.
Они не отъехали далеко, он просто заглушил мотор на просёлочной дороге, выведя за руку Алёшку, прошептал:
— Я сейчас поцелую тебя, хорошо?
— Ээмммпфф, — произнесла Алёшка, пока лицо Вадьки оказывалось все ближе, и его губы аккуратно коснулись губ девушки. Совсем немного.
Она не стала закрывать глаза, когда губы Вадьки сначала немного придавили верхнюю губу Лёшки, потом нижнюю, потом вернулись к верхней, добавив кончик языка. Алёшка стала повторять движения губ Вадьки, точь-в-точь, языка, точь-в-точь, получив в качестве одобрения лёгкий стон из уст мужчины.
Ноги подкашивались, и она наверняка бы упала, если бы Вадькины руки в этот момент не прижимали её к себе, в то время как язык раздвигал губы, завоёвывая себе пространство во рту Алёшки, чей язык повторял движения, словно смотрелся в зеркало.
Потом рука наклонила голову Лёшки немного под другим углом, и тогда уже Алёшка не могла уследить за движением губ или языка Вадьки, она едва ли могла уследить за своим дыханием и трясущимися конечностями. За ногами, которые подкашивались в коленях, и руками, которые отчего-то хватали за плечи и тянули эти плечи на себя, порой перебираясь в волосы Вадьки, дёргая их.
 
Через неделю Алёшка уехала в свой город, продолжив свой путь образования для общего развития.
  
Глава 2
 
Али давно привыкла жить одна. Её не пугала темнота или шорох за стеной, ей безразлично одиночество или шум от соседей. Ей был удобен режим, когда она вставала в удобное для себя время, готовила в удобное время, ела также в удобное.
В такой невыносимой духоте аппетит приходил только ночью, Али задумывалась о своей фигуре и о том, что придётся отрабатывать свои ночные пиршества в спортзале, но, прямо сейчас, она чувствовала лёгкое раздражение от того, что закончилось масло, неожиданно, а ведь это самое простое — контролировать степень наполнения холодильника.
Этот душный город лишал её главного — возможности контролировать свою жизнь. Прямо сейчас ей кто-то может сказать «отомри», а Али абсолютно не готова к такому повороту событий, она абсолютно не понимала, что делать в подобной экстренной ситуации, она слышала сигналы SOS, в висках, в груди, в губах, которые не дышат, во вспышках памяти под веками, которые приходят и приходят, не спрашивая твоего позволения или разрешения на раздирание остатков души Али.
Через год, для чего-то убедив родителей, что ей необходимо пробыть в пыльном южном городке всё лето, Лёшка забежала во двор Веты, для первого раза степенно поприветствовавшись с Тёть-Галь, встречаясь с пересмешками:
— О, привет, городская, приехала?
Давая себе мысленное обещание не краснеть, но тут же нарушив его:
— Приехала.
— Ну, отдыхайте, пигалицы, я пошёл ба… Буду поздно, если буду.
«Если буду».
Но у Лёшки слишком много новостей, чтобы думать о Вадькином «если буду», она болтала с Веткой, в шестнадцать лет — всегда есть, что обсудить. От фасонов платьев и бюстгальтеров, до парней, которые оказывают знаки внимания, и не только. Лёшка не могла похвастаться этим «не только», а то, единственное, что есть у неё, она, конечно же, не могла сказать Ветке, да и не хотела.
К обеду, решив, что надо перекусить и, желательно, запить лимонадом, подружки отправились в магазин, но по пути Ветку отвлекли, так что Алёшка брела по городку одна, не совсем понимая, зачем же она приехала сюда на целое лето, ведь и месяца обычно было много, что же она будет тут делать? И отчего ей так обидно?
От этого ли «если буду», и нужно ли думать об этом? Солнце начинало припекать не на шутку, и Лешка перебралась в тень от раскидистых тополей, глядя на противоположную сторону улицы, рядом с магазином, куда она шла.
Лёшка замерла — ей было сложно сделать шаг… Прямо перед ней, в компании таких же взрослых людей, а то и старше, стоял Вадька, обмахиваясь газетой, рядом стояла девушка — Лёшка не могла сказать точно, сколько ей лет, двадцать ли, двадцать пять или даже тридцать, — бесконечно много по сравнению с Лешкиными без трёх месяцев семнадцатью. Она улыбалась Вадьке, потом поднырнула под его руку, которая вальяжно легла на её плечо, пока он, словно это было дело житейское, каждодневное, не стоящее внимания — стоять вот так, с девушкой, на улице, — продолжал разговаривать с мужчиной, стоящим рядом.
Алёшка собралась с духом и пошла к дверям магазина, так или иначе — обед с Веткой они не отменили, и она должна была купить лимонад. Должна. Это же так просто. Это же просто Вадька. Пересмешник. Колючие усмешки. Она почти справилась, она почти дошла, пока не встретила эту самую колючую усмешку. В глаза.
Повернувшись, Алёшка побежала: быстро, не по теневой стороне улицы, почти наверняка обгорая.
— Стой! — Лёшке не удалось убежать далеко, но и сказать причину своего позорного побега она вряд ли смогла бы.
— Стой же, стой, рыбка…
— Она? Эта девушка, женщина… она… вы?.. — Лешка не знала, как сформулировать свой вопрос «вы спите?», «вы трахаетесь?», «у вас отношения?», — она твоя девушка?