Кукушка

Ужасно, спору нет.
– Понимаю, – произнесла Эмма. – Мне очень стыдно. Я пришла, чтобы… – Она смолкла – любые оправдания бесполезны.
– Боюсь, мне придется забрать у вас дело.
– Том, прошу вас! – испуганно взмолилась она. – Мы почти у цели! Мортенсен отказывается говорить с соцработницей и врачами. Я знаю, у меня получится!
– Нет, Эмма, я просто не могу.
– Пожалуйста! Я нужна ей, Том. У нее сейчас больше никого нет.
– Очень сожалею.
Эмма подумала о том, как он играет в стрелялки и спит на офисном диване. «Что это за профессия такая? Я что, должна быть сверхчеловеком?»
– Понимаю.
На его месте она сделала бы то же самое.
– Может, вам взять заслуженный отпуск и как следует отдохнуть? – спросил Том с радостным облегчением, что все прошло относительно гладко.
– Да.
Хотелось скорее уйти. Жуткое унижение; прежде ее послужной список был безупречным. Масштаб последствий трудно даже вообразить. Она встала, улыбнулась и отрывисто спросила:
– Продолжим в другой раз?
– Конечно… Еще кое-что, пока вы не ушли, – пропуск в «Тэтчвелл».
– Да, я сдам. Надо заглянуть туда за вещами. Верну сегодня вечером.
– Лучше сейчас.
Ее нутро свело в кулак.
– Я сказала, что я его сдам! – Голос пронзил комнату, точно стальной прут.
Том уступил. Она была старше. В этом мире возраст что-нибудь да значит. А то, чего доброго, скоро посоветует ей обратиться к долбаному психотерапевту.
* * *
– Веки наливаются тяжестью, вы слушаете ритм своего дыхания. Вдох… Выдох… Пение птиц за окном… Слабый шум машин, сирена вдали, самолет в небе, слушайте его гул, пока он совсем не стихнет… Освободите ум от любых мыслей. Отпустите их, они неважны. Сосредоточьтесь на том, что вовне… Возвращайтесь сюда, в эту комнату…
Конни сидела на стуле с закрытыми глазами, руки покоились на коленях; из-за духоты на ней были только футболка и шорты, и Эмма впервые увидела темно-бордовые ожоги на ногах. Они покрывали все правое бедро и внутреннюю поверхность левого и местами шелушились. Отдельные участки, где она сковыривала корочки, оставались ярко-красными, кожа на них – тугая и тонкая. Эмма уже привыкла к шрамам на левом запястье Конни и кислотным ожогам на внутренней стороне правой руки, но раньше у нее не было возможности все это хорошенько разглядеть. Бедолага!
– Вы бодры и спокойны, Конни; все, что вам нужно, – слушать мой голос. Вы в безопасности, ничего плохого с вами не случится. Захотите остановиться – просто скажите. Если вы меня поняли, кивните…
Конни кивнула.
– Я верну вас в Милтон-хаус… Начну обратный отсчет с десяти, и, когда дойду до единицы, вы будете в состоянии глубокой релаксации. Хорошо. Десять… девять… восемь…
Для такой бунтарки Конни оказалась на диво податливой. Сначала она отнеслась к идее с подозрением, потом согласилась, когда Эмма намекнула, что у них чрезвычайно мало времени.
– Три… два… один… Расскажите, что произошло в Милтон-хаус, когда вы перестали принимать клоназепам. Как вам живется? Что вы чувствуете?
Конни тяжело вздохнула и пошевелилась. Хмуро закусила нижнюю губу.
– Возле регистратуры поставили елку. Надо думать, Рождество. Елка – жуткий отстой, из магазина фиксированных цен, однако мы пялимся на нее, как будто это хренов Тадж-Махал. Я могу смотреть на гирлянды часами. У них разные режимы, сверк-сверк-пропуск, сверк-сверк-пропуск, но мигание пришлось отключить, потому что оно вызывает у эпилептиков припадки. Это не обычное Рождество, это…
– Вы все еще хотите покончить с собой?
– Нет…
– Что изменилось?
– Это неправильно.
– Что неправильно? Что неправильно, Конни?
– Что она в моем доме с моими детьми. Мне надо домой, туда, где мое место… Так говорит мама.
– Ваша мама умерла.
– Она со мной разговаривает… Я слышу.
– Что она говорит?
– Что нужна ясная голова, поэтому таблетки принимать нельзя. Я встаю в очередь с остальными зомби, глотаю лекарство, а потом выташниваю его в туалете. Лин сказала, клоназепам в двадцать раз сильнее диазепама. Это правда?
  
– Да.
– Она в Китае была врачом.
– Как чувствуете себя без препаратов?
Конни покачала головой.
– Приятного мало…
– Расскажите.
Она снова покачала головой, начиная волноваться. Эмма наклонилась к ней.
– Наблюдайте за собой со стороны. Успокойтесь и сосредоточьтесь на моем вопросе…
– Ладно, – кивнула Конни. – Это страшно…
– Почему?
– Приходит он.
– Кто?
– Он… – Конни тряслась.
– Кто «он», Конни?
– Дьявол…
– Дьявол?
– Да. Он говорит, что давно меня ждет. Прячется в темноте, появляется в тенях на стене.
– А что ваша мама?
Конни покачала головой, как будто у нее нет объяснения.
– Почему он пришел к вам, Конни?
– Чтобы меня забрать.
– Какой он?
– Как на картинках, один в один: красные глаза, рога, козлиная борода, раздвоенные копыта. Жутко страшный.
– Что он делает?
– Стремительно двигается по комнате, – шепотом ответила Конни. – Никогда не знаешь, где появится в следующий момент. Хочет залезть ко мне в постель…
– Что ему надо?
Лицо Конни сморщилось, как будто она вот-вот заплачет.
– Уволочь меня в ад…
– Почему?
– Я злая, дети меня боятся, я испорчена до мозга костей, я принадлежу ему.
– Он приходит только по ночам?
– В основном. Три ночи подряд… Мне так страшно, что я испражняюсь под себя… Просыпаюсь в поту и запахе дерьма…
– Ничего, Конни, дьявол вас не тронет.
– Я крепко зажмуриваюсь и повторяю: я в раю, я в раю! Нахожу на полу скрепку и, чтобы остановить его, выцарапываю на стекле «я в раю».
Конни часто дышит.
– Ничего, все прошло, вы в безопасности. Расскажите про день, когда вы сбежали…
– На улице ливень, мы всей компанией смотрим в окно столовой. Настоящий Армагеддон, и я думаю, не конец ли это света в самом деле. От дождя многие завелись, танцуют на столах. Я – нет. Я стою рядом с Лин и смотрю на дождь; в груди, в сердце, у меня болит. Настоящая, нескончаемая боль. Все время думаю о детях…
– Что было дальше?
– Со стороны регистратуры раздается громкий треск и крики. Наше стадо бросается к двери посмотреть, в чем дело. Двое парней в комбинезонах отчаянно сражаются с лопнувшей трубой. Держат вертикально один ее кусок. Второй свисает с потолка. На линолеум хлещет вода. Гирлянда на елке несколько секунд мигает, как сумасшедшая, и гаснет. Мы сгрудились и смотрим на потоп; фантастическое, потрясающее зрелище, чистый хаос! Охранник у двери орет и матерится, велит нам убираться отсюда. Народ уже вовсю плещется, одна бесшабашная старая кошелка лет восьмидесяти пытается плавать…
Конни засмеялась.
– Настоящий дурдом! Из коридора прибежал персонал, нас хотят водворить в палаты. Водопроводчики перекрывают воду, чтобы не залило главный блок. Мы с Лин переходим к внутреннему окошку столовой, куда нас отправили переждать. Я вижу свой шанс: на краткий миг укрепленная дверь остается без присмотра – охранник бросил будку и разговаривает на улице с водопроводчиками, которые достают из микроавтобуса ящик с инструментами.
Лин приходит в голову та же мысль.
«Беги!» – говорит она. Поворачиваюсь. «А ты?» Не хочет – ей скоро рожать. Обещает сунуть мне в постель подушки и отдает свои тапочки и кофту…
Конни замолчала, погрузившись в воспоминания.
– То есть вы просто взяли и вышли? – спросила Эмма тихо, не давая отвлекаться.
– Я ее так и не поблагодарила. Не знаю даже, кто у нее, мальчик или девочка. Я выбегаю под дождь в чем была и кидаюсь сквозь кусты к воротам. Понятия не имею, где я. Где-то на окраине, в глухомани, куда никто не заглядывает. Я даже не помню, как меня сюда привезли. Мчусь по переулкам, отбегаю на безопасное расстояние, останавливаюсь. Никто не гонится. Перехожу на шаг, ориентируясь на отдаленный шум машин. В конце концов попадаю на оживленную улицу, где люди спешат по своим делам. На меня не обращают внимания.