Кукушка

– Забыл твои руки… Такие красивые!
Поговорили о том, как разошлись. Забавно: оба считали, что точку поставил другой. Где же правда, доктор Р.? Вы вообще кому-нибудь верите?.. Спросил, какие у меня вопросы про журналистику. Я наплела что-то про тренинг в области СМИ и пообещала прислать по электронке.
Пошли в другой бар: тянуло выйти на улицу, как будто телам необходимо снова приспособиться друг к другу. Джонни был намного выше Карла, рядом с ним я выглядела дюймовочкой. Нашли столик в глубине. Время летело слишком быстро. Когда официанты стали убирать тарелки, нам обоим не хотелось расставаться. Он медленно проводил меня до станции. Вечер стоял чудесный, теплый, летний. Лондон был великолепен, и на мосту Хангерфорд я остановилась, чтобы пофотографировать. Ночь, панорама города, река, Джонни – все казалось волшебным.
– Эй! – сказал он, поворачиваясь ко мне, и мое счастливое сердце запело песенку.
– Эй, – отозвалась я, прислоняясь к перилам.
– Мне пора… – сказал он, не двигаясь с места. – Чудесный вечер!
Джонни улыбался и смотрел. То есть по-настоящему смотрел, доктор Р., как позволяется только любовникам. Я вспомнила наше расставание много лет назад, и на секунду меня накрыла тень той боли. Мимо прошла группка молодежи лет двадцати. Наверное, мы представлялись им совсем древними, но нам было плевать. Дождались, пока стихнут голоса. Он придвинулся и коснулся моего лица. Я его поцеловала. Какими мягкими, полными и знакомыми были его губы! Хорошо знакомыми и новыми. Как он меня обнимал, как пах, как целовал… Можно ли это забыть? Что за поцелуй! Все мое существо сосредоточилось во рту. За такой поцелуй можно отдать годы!
Джонни отстранился, не разжимая объятий.
– Не могу.
У меня горели губы.
– Хорошо… А почему?
– Я… – Он смущенно отодвинулся и остановился, неловко переминаясь. – Я не один…
– А… Ну да… Конечно.
– Недавно началось…
– Ясно.
Я смотрела на собор Святого Павла, изгиб реки, ночное небо, огни, воду, катера – их очарование поблекло.
– Повезло ей, – улыбнулась я совершенно искренне.
– Надо было тебе сказать. Я просто подумал… Прости. Что вдруг произошло? Я не ожидал…
– Господи, нет, конечно, я тоже…
Захотелось немедленно уйти.
– Слушай, спасибо, что проводил. Мне пора.
– Ладно. Не пропадай!
– Ага.
Я пятилась задом и думала: как бы не так!
– Ужасно рад встрече! – Он помахал.
Я смотрела в окно электрички и размышляла. Мечта сбылась. Только этого ли я хотела? Да, я почувствовала себя живой: взбудораженной, взволнованной, – но загрустила и испугалась. Слава богу, могу вернуться домой, к моей чудесной семье. Проверила телефон. Сообщение от Несс – дети спят у нее. И более раннее – у нас сбились настройки в телевизоре, и все идут ночевать к ней.
Отворила дверь своего темного пустого дома. Спустилась в кухню, прибралась. Выключила свет и пошла наверх, поднимая по дороге раскиданную одежду. Помылась и почистила зубы, свободной рукой протерла раковину. Вернулась в спальню, задернула занавески, разделась и залезла в огромную холодную постель. Прислушивалась в темноте к звукам дома, покинутого обитателями; он казался странным, чужим и неполноценным.
Все теперь изменилось.
* * *
Энни прикончила попкорн, мы почти уже лежали на диване и сосали фруктовый лед на палочке, глядя, как бедные Базз и Вуди [8] спасаются с фабрики утилизации. Завибрировал телефон. Я вытащила его из кармана. На экране высветилось «Карл». Он работал в Сохо, монтировал последний эпизод; вероятно, закончил раньше и решил пропустить пивка. Я чиркнула пальцем.
– Да, дорогой!
Из-за мультика было плохо слышно. Закрыла рукой другое ухо.
– Привет! – сказала я.
Он не ответил.
– Алло! Карл!
Голос доносился издалека. Показалось, что он смеется. Я убрала с себя ноги Энни, встала с дивана, прижала телефон к уху и перешла в детскую.
– Карл! – сначала позвала, а потом крикнула я: – Карл!!
Он не ответил. Я прислушалась.
  
– О, детка!.. – произнес он.
Шутки шутит, типа.
– Что, малыш? – отозвалась я.
– Да, детка, да…
Нет, не шутит, голос напряженный.
– М-м-м… – продолжал он, как будто ест что-то вкусное; наверное, фисташковое мороженое, его любимое.
Серьезно, я подумала про мороженое. А потом засосало под ложечкой, и сердце накрыло мерзким ужасом, а разум продолжал нашептывать, что таковы условия сделки.
– А… да… вот так…
Не мороженое; скорее, поцелуй.
– Хорошо… – простонал он.
Опять ошибочка, не поцелуй.
Недвусмысленные звуки фелляции.
Следовало положить трубку… Но было в этом что-то завораживающее. Я не могла. Стояла с ногой на коврике «Твистера» [9] и мороженым в руке, прижимая телефон к уху и слушая, как отсасывают моему мужу. А муж и не подозревал, что я сейчас в заднем кармане его брюк, мое ухо и ее рот друг от друга в нескольких дюймах, и сердце бешено колотится у меня в груди. Оно колотится и сейчас, когда я пишу. И все-таки я слушала.
– Ангел! – сказал он.
Раньше так говорил мне.
– Лапочка! – сказал он.
Раньше так говорил мне. Почему я просто не положу трубку?
– Ты прелесть! – сказал он.
Этого он мне не говорил уже очень давно.
– Стой! Стой!!
На секунду я подумала, что у него проснулась совесть, и он вспомнил обо мне.
– Я хочу в тебя!
Знаю-знаю, надо было положить телефон, да, доктор Р.? А я просто не могла. Слушала приглушенные звуки сбрасываемой одежды, расстегивающихся молний, отрывистое, лихорадочное дыхание. Меня кинули на пол.
– Господи, ты меня заводишь! Трусики, белые трусики, как ты меня заводишь! Все в тебе меня заводит!
Я стояла, оцепенев, с телефоном возле уха, слушая исступленные стоны, вскрики на взлетах, болезненное наслаждение на вершине, вздрагивание и удовлетворенные вздохи во время долгого спуска вниз.
А затем – «ку-ку, ку-ку». Часы с кукушкой.
Да, вот оно, потрясение. Потому и выпали волосы: мой муж трахался с моей лучшей подругой.
* * *
В ту ночь Эмма лежала в кровати с книгой «Отель „У озера“». Она ужасно устала. Четырнадцатичасовой рабочий день: после Конни совещание – в самое ближайшее время от нее ждут заключения по делу Мортенсен, – потом ненадолго в суд по поводу процесса, который тянулся много месяцев, плюс целый ворох бумажек. Ее глаза в сотый раз пробегали одно и то же предложение и наконец закрылись. Читала она ужасающе медленно – меньше страницы в день, но книга помогала отключиться от неизгладимо реального сюжета: что привело любящую мать к точке надлома. В дреме ее сознание пустилось в свободное плавание. Закат на мосту Ватерлоо, поцелуй, настоящий поцелуй, белые трусики…
Она опустила книгу на грудь, смутно слыша, как Сай возится за дверью. У нее не было сил об этом думать, однако что-то между ними не так; они отдалились, и, что еще хуже, обоим все равно. Если он не работал, то играл в сквош или пропадал на репетициях. Она едва появлялась дома – работа требовала, как никогда, много внимания. Надо что-то делать вместе. Она обязательно что-нибудь придумает. Сходят в кино или театр. Что там Конни говорила про искусство?.. Эмма не вспомнила. Спустили унитаз. В мозгу жужжало легкое раздражение – она мысленно следила за передвижениями Сая в ванной и думала о неизбежных последствиях. Утром придется убрать мокрый коврик, криво кинутый на полу, и скомканное полотенце на перекладине, смыть с зеркала крошечные брызги от его электрической зубной щетки, сполоснуть раковину, вытереть капельки мочи на сиденье унитаза – мелкие каждодневные мужские следы. После стольких лет эта ерунда начинала сознательно ее беспокоить. Эмма всегда считала, что проблема в педантичном стремлении к чистоте и что с ней, наверное, ужасно трудно жить. Неужели Конни пробудила ее и заставила протестовать? Не открывая глаз, она нашарила выключатель и погасила свет.