Кукушка

От нее Эмма поехала прямиком к начальнику – каяться. Однако в конце долгого дня, войдя в кабинет Тома, обнаружила, что тот режется в стрелялку, а на диване разложено одеяло. Она и раньше подозревала, что у него нелады в семье, но не думала, что Том ночует на работе. Тихонько вышла и переосмыслила собственный проступок и будущее Конни: психолог, которому надлежало оценить ее состояние, зашел в тупик – она отказывалась даже разговаривать с ним, равно как и с соцработницей. КТ показала, что с точки зрения неврологии мозг не поврежден. Собственно, Эмма знала, что дело уже сдвинулось, прогресс налицо. В клинике отмечают заметные улучшения: в последнее время Констанс не истерила, не мочилась, не испражнялась, не дралась, не была замечена в непристойном сексуальном поведении, исправно принимала лекарства. Если Эмму отстранят, работу придется начинать по новой. О единственном крохотном прегрешении никому знать не нужно.
«Через четыреста ярдов поверните направо…»
Конни не сбежала и не угнала машину; она проявила доброту и заботу. Эмма сильно удивилась, когда та вдруг заплакала. Явный успех – Конни чувствует. Звук ее плача ужаснул Эмму. Страшное, душераздирающее рыдание, словно тело знает, что она натворила, даже если голова не помнит. Эмме хотелось взять ее на руки, прижать к себе, покачать и сказать, что все будет хорошо. Но очевидно, что не будет. Наоборот, все станет намного хуже. И Эмма трусливо сбежала, как крыса.
«Через триста ярдов поверните направо на…»
Она с удивлением обнаружила, что ждет их сессии. Общение с Конни, хоть и тревожило, оказалось неожиданно бодрящим. Потому ли, что Конни не лжет? Все мы, остальные, отпетые лгуны. С Конни Эмма чувствовала, что идет по прямой линии в кривом мире. И теперь не могла свернуть, слишком далеко зашла. Сейчас, например, она ясно ощутила, что скучает по ее хриплым беспощадным комментариям.
«Двигайтесь прямо восемьсот семьдесят пять ярдов».
Утром она поссорилась с Саем. Сама напросилась на скандал. Он заявил, что она помешалась «на этой психопатке». Ее страшно оскорбили: а) его бульварные выражения; б) навешивание ярлыка. Он все сильнее проявлял пассивную агрессию и, когда она указала на это, обозвал ее лицемеркой. «Все на чем-то помешаны», – услышала она свой голос. Но так ли это? Или она вправду помешалась? Ей всегда было свойственно чрезмерно увлекаться: от Энид Мэри Блайтон до «Сьюзи энд зе Бэншиз» [6] и серийных убийц. Сай, очевидно, не понимает, что только так она и может работать: ей нужно забраться этой женщине в голову, так сказать, сунуть ноги в ее туфли. (Конни в самом деле надевала ее обувь, когда она отключилась на кровати?)
«На кольцевой развязке выберите третий поворот на Патни-Бридж-роуд».
Переехала мост. Прекрасный вид. Вода стояла высоко, светило солнце, стремительно неслись по небу облака. Конни нашли где-то здесь, голой. Эмма свернула направо и, выбрав место, съехала на обочину. Вылезла, не потрудившись захватить жакет. Сильный теплый ветер приятно ласкал кожу. Она вдыхала полной грудью, спускаясь к воде подальше от моста. С речной сыростью и ароматом осенних листьев смешивался слабый запах печных труб. Между затонувшими ветвями деревьев разрезали воду утки. Мимо проплывал всевозможный мусор, и невольно приходила уверенность в том, что рано или поздно все будет унесено течением. Эмма думала о Конни, стоящей у реки в чем мать родила, безумной и окровавленной. В отчете говорилось, что та сопротивлялась полиции и, чтобы водворить ее в лечебницу, пришлось применить электрошокер и сделать седативный укол.
Эмма посторонилась, пропуская велосипедную процессию. Замелькала лайкра, в нос ударил запах мужского пота. Раздражало, что они так обнаглели, будто весь мир принадлежит им. Почему никто больше не звонит в звонок? Этот предмет недостаточно аэродинамичен или просто Эмма постарела? Она следила поверх голов за огромным, почти с дерево, бревном на середине реки.
– Эмма, ты?!
  
Посмотрела вправо. Один из велосипедистов затормозил и оглянулся.
– Эмма Дейвис!
В черно-желтом велосипедном костюме он походил на осу с тонкой талией.
– Да…
Было что-то невероятно знакомое в его улыбке. Он снял шлем. О господи. Даги…
– Даги?
– Он самый!
– Даги Томпсон? Боже!
Она залилась краской – ничего не могла поделать. Когда-то в школе она по уши в него втюрилась и была сокрушена этим чувством, точно ее, как кусок пресного теста, раскатали скалкой. Впрочем, многие не могли остаться равнодушными к его спокойной уверенности в себе и чувству собственного «я».
– Вот это да… – промямлила Эмма, снова превращаясь в семнадцатилетнюю дурочку.
Даги не просто был самым крутым парнем в школе, но и самым способным. Хотя и лодырем.
– Так я и знал! – воскликнул он, перекидывая длинную ногу через раму и беря в руки велосипед, словно пакет чипсов. Подошел. – Гляжу и думаю: да я же эту девчонку знаю…
Девчонку. Он стал замечать Эмму за год до окончания школы. Встречался тогда с Деборой Дженкинс – гулял только с крутыми, не готами вроде Эммы или Салли Пи, – и ходили слухи, что Дебора от него залетела. Эмма хорошо помнила день, когда математик прицепился к Даги за невыполненное задание, и она под столом протянула ему свою тетрадь. После этого они стали общаться, и Дебора Дженкинс сделала ее своей посыльной. Эмма взялась за дело с энтузиазмом. Настолько, что они с Даги увлекались разговором и забывали передавать записки Деборе. Когда та начала потихоньку ее выживать, Эмма впервые осознала силу собственной привлекательности.
– Отлично выглядишь! – произнес он.
Имея в виду «раньше ты была толстой». «Щенячьи-толстой», говорила ее мать, указав на это обстоятельство как раз в тот день, когда Эмма впервые с удовольствием посмотрела в зеркало.
– …В смысле, мне нравился образ гота и вообще…
Любой персональный комментарий заставлял краснеть – больше не спрячешься за белым готическим макияжем, – и Эмма ощутила, как вторая волна крови обежала ее тело и остановилась в груди. Она ничего не могла поделать: румянец то и дело выдавал ее, открывая миру тайные чувства.
– Как ты? Живешь тут рядом? – спросил Даги.
– Спасибо, хорошо. Нет… А ты?
– Ага, здесь недалеко. В Баттерси. Ты врач? Психиатр?
– Да…
Ее вновь захлестнули противоречивые страсти юности: ранимость под маской самоуверенности, компании, смущение, тяжелый груз будущего, до краев наполненного возможностями.
– Мы с Салли всегда считали, что ты станешь премьер-министром!
Она рассмеялась. Неужели правда?
– Но я не удивляюсь, что ты решила залезть в голову; ты всегда была любопытная. И добрая.
В груди у нее снова стало горячо.
– А ты? – спросила Эмма. – Чем занимаешься?
Она отключилась после словосочетания «информационные технологии». Всегда была любопытная и добрая. Даги Томпсон. Салли Пи. Дебора Дженкинс. Когда она успела потерять со всеми связь? Куда умчались годы?
– Слыхала про Салли? – спросил он, улыбаясь.
– Нет, я уже давно ни с кем…
– Только что выиграла в лотерею сто пятьдесят кусков!
– Серьезно?!
Невероятно. Он смеялся, они оба смеялись. Даги всегда так на нее действовал, расслабляя и одновременно предельно тонизируя. Подвинулся ближе, пропуская следующую вереницу велосипедистов.
– Правда-правда! Наша Салли! – Покачал головой. – Устраивает на день рождения грандиозную вечеринку. Она меня придушит, если скажу, что видел тебя и не позвал. Приходи обязательно!
– Конечно! День рождения… восьмого ноября? – Гладкой загорелой рукой он доставал телефон из карманчика на рукаве. – Дай свой номер, доктор Дейвис.
– Робинсон, – поправила она и тут же пожалела, что привнесла в разговор кого-то чужого; мужьям здесь не место.
Несправедливо, что мужчина сохраняет загадку, а на женщину обязательно ставят клеймо. Эмма смотрела, как он под ее диктовку забивает номер в телефон, замечала и одновременно вспоминала свободу его движений, грацию пальцев. Однажды, к ее великому удовольствию, их ошибочно приняли за пару. Интересно, помнит ли он ту вечеринку у Джейми Сторма, когда они всю дорогу проговорили на диване, касаясь друг друга ногами? Она так и не поняла, заметил он или нет.