Через семь гробов (СИ)

Ну если двое так тянутся друг к другу… Случилось все уже в конце следующего дня. Они снова танцевали под какую‑то старинную мелодию, очень нежную и в то же время такую волнующую, будто зовущую куда‑то далеко–далеко, в мир волшебства и радости. А когда мелодия закончилась, Роман не захотел отпустить Хайди, а она не захотела, чтобы он ее отпускал. Так и стояли, потеряв счет времени, и лишь спустя то ли целую вечность, то ли один миг, Роман осторожно поднял голову девушки и успел сказать вечные три слова и услышать те же слова в ответ, а потом полностью утонул в распахнутых синих глазах, а потом глаза Хайди медленно закрылись, и… Но здесь мы оставим наших влюбленных друг другу, одних на миллионы километров вокруг, и не будем подглядывать туда, где место только двоим.
Они не считали дней и ночей. Нет, Корнев считал, чтобы не пропустить время, когда нужно будет начать отчаянно экономить еду, но странным образом это никак не отражалось на счете времени, сколько они уже были вместе с Хайди. Это были как будто два разных времени, и в одном, где была его Хайди, он жил, а в другом, где надо было считать дни и запасы, лишь ненадолго появлялся.
Поэтому Роман и не мог точно сказать, на какой день Хайди, прижавшись к нему всем телом, еще минуту назад упругим и крепким, а теперь мягким и расслабленным, спросила:
— Рома… А если нас не найдут, мы умрем?
Вместо ответа Корнев просто прижал свою женщину к себе. Что тут отвечать‑то, если и так все понятно?
— А мы от голода умрем, да?
— Нет, скорее всего, замерзнем, — соврал Корнев.
— Это хорошо, — удовлетворенно сказала Хайди. — Так лучше.
— Почему? — удивился Роман.
— Ну… Мы же в обнимку заснем, чтобы согреться. И не проснемся. Когда нас найдут, то не смогут разделить… прости, рас… расцепить, да? Так и похоронят вместе.
Корнев опять не ответил. Не мог найти он слов, которые были бы уместны после такого. Он мог только мысленно молиться, чтобы их спасли. Может, Хайди и права, но он очень хотел жить. Потому что теперь его жизнь была наполнена счастьем и счастье это удобно пристраивало головушку у него на плече и потихоньку засыпало…
 
Глава 9
— Равняйсь! Смирно! Равнение напра… во! — полк застыл темно–синей стеной. Взметнулись к козырькам фуражек ладони командиров, вскинулись карабины в руках солдат и младших унтеров, замерли камнями в стене господа офицеры и старшие унтера.
— Ваше Императорское Величество! Восьмой истребительный Великого Князя Андрея Константиновича авиационный полк к Высочайшему смотру построен! Командир полка полковник Арефьев!
— Здравствуйте, молодцы–андреевцы!
— Здра… жла… ваше… ипмрас… вличс!!!
— Благодарю за отличную службу! Я счастлив, что у России есть такие солдаты, как вы!
— Ура! Ура! Ура–а-а–а!!!
Ударил марш и под его бодрящие звуки Государь Император в сопровождении полковника Арефьева и генерал–лейтенанта Великого Князя Андрея Константиновича пошел вдоль строя полка. Императора Корнев, как и почти все в полку, видел впервые в жизни, и сейчас, глядя на высокого и статного человека, идущего твердым и уверенным, по–настоящему хозяйским шагом, не мог не признать: Его Императорское Величество Константин Четвертый действительно олицетворяет великую Российскую Империю. В отлично сидящем темно–зеленом с красным мундире Ново–Преображенского полка, почти двухметрового роста, с отменной гвардейской выправкой, шестидесятидвухлетний монарх, казалось, внимательно вглядывался в лица офицеров и солдат полка. Никому и в голову не приходило, что на самом деле государь даже при его неспешном шаге всмотреться в каждое лицо просто не имел возможности. И самому Корневу, и всем, с кем он потом делился своими впечатлениями, казалось, что именно с ним встречался глазами самодержец, именно ему в самую душу проникал пристальный взгляд серо–голубых очей русского царя.
Потом полк прошел перед Императором парадным строем и Корнев, держа равнение и печатая шаг, старался еще раз увидеть царя, но толком ничего разглядеть не смог. И все равно, душу Корнева переполняли восторг и гордость. Он, простой поручик, каких в России тысячи и тысячи, прикоснулся к таким вершинам, где и не все генералы были частыми гостями.
  
За обедом только и было разговоров, что о Высочайшем смотре и Государе. Любимая тема обсуждений последних недель — где, кому и когда формируемый авиакорпус покажет свою мощь — конечно, тоже не осталась забытой. Однако теперь все предположения и «самые точные» прогнозы обязательно дополнялись выражением глубокой убежденности в том, что Его Величество все уже продумал и решил, а потому ждать осталось недолго и скоро мы им всем покажем кузькину мать…
…Если бы Его Величество сейчас слышал господ офицеров, он бы лишь едва заметно усмехнулся. Потому что он, хотя и действительно все продумал и даже решил, все еще медлил с оформлением своего решения подписью на соответствующих документах. Уединившись во внутренних покоях малого дворца, Константин Четвертый в очередной, на этот раз уже последний, раз взвешивал все «за» и «против», периодически удивляясь самому себе. И было чему удивляться: заранее зная решение, зная, какие выгоды и преимущества принесет России, какие таит в себе опасности и угрозы, какие опасности и угрозы предотвращает — он все еще и еще раз сам себя убеждал подписать документ, переводящий это решение в программу, которую вся Империя будет выполнять в течение ближайших десятилетий.
Он, Константин Четвертый, Божией милостью Император Всероссийский, Царь Болгарский, Король Сербов и Македонцев, Король Черногорский, Король Эллинов, Местоблюститель Престола Цареградского, Святой Земли Хранитель и Защитник, и прочая, и прочая, и прочая, начнет менять сложившийся миропорядок. Потому что миропорядок этот начал себя исчерпывать, и ни к чему, кроме очередной мировой войны, в исторической перспективе привести не мог.
Император вновь усмехнулся. Мировая война… Это раньше можно было так называть, потому что война охватывала весь мир. Ну весь, не весь, а немалую его часть. А как назвать войну между космическими государствами? И не землян с какими‑нибудь инопланетянами, а землян между собой?
Сама по себе такая война, пусть будет по старинке называться мировой, это не хорошо и не плохо. Плохо, что тот расклад врагов и союзников, который только и мог сложиться при нынешнем миропорядке, ничего хорошего России не сулил.
А ведь строился в свое время этот порядок как раз для того, чтобы такую войну исключить. И с задачей этой справлялся неплохо вот уже без малого триста лет. Император прошелся по кабинету и остановился у окна, без особого внимания разглядывая розоватые облака, переплывающие безупречно голубое небо — медленно, но неотвратимо. Да… Так же медленно и неотвратимо менялась ситуация в освоенном людьми космосе.
На первый, даже самый пристальный, взгляд, никаких оснований для беспокойства не было. В Белом космосе Россия, Райх и Запад по–прежнему представляли собой три опоры, на которых мир выглядел устойчивым и вечным. Исламский космос, хотя и выплескивал время от времени из своих глубин совершенно невменяемых отморозков — пиратов и террористов, особой видимой угрозы не представлял: не так уж этих отморозков было много. Всплески нездоровой активности в Желтом космосе, за исключением Японии, Маньчжурии и Кореи, были посильнее (что и показал недавний Фазанский поход), но с ними тоже успешно справлялись. Фазан, кстати, был не первым. Двенадцать лет назад американцы проделали нечто подобное с Дунтангом, пиратским гнездом, откуда совершались дерзкие рейды на Фронтир. А пять лет назад немцы добили остатки этих пиратов, сумевших отсидеться в каких‑то тайных норах во время американских бомбежек, а затем взявшихся за старое и начавших возобновление своего пиратского промысла с захвата немецкого танкера. На этом же, собственно, и закончивших.
С Индийским космосом и Черным космосом проблем не было вообще никаких. Первые не имели никакого желания заниматься чем‑то и кем‑то кроме самих себя, а у вторых не было такой возможности. Бывало, правда, что и из Черного космоса выбирались любители легкой наживы. То есть, это они думали, что легкой наживы, в действительности их стоило бы называть любителями быстрой смерти — кораблики, которые Бог знает кто им строил, были уж очень хлипкими и любая встреча с военными кораблями или истребителями кончалась для них плачевно.