Глазами ребёнка. Антология русского рассказа второй половины ХХ века с пояснениями Олега Лекманова и

Он смотрел на неподвижный теперь бугор, укрытый одеялом, и странное безразличие, какое-то странное спокойствие овладело им. Он подумал: “Вот и всё”, – и пошёл из палаты в коридор.
Его догнала сестра.
– Ты ложись, – сказала она, – ты больной.
– Где моя одежда? – спросил мальчик. – Я должен сейчас ехать дальше.
Сестра что-то говорила ему, но он не слышал, что она говорит.
В коридоре были какие-то женщины с сумками, наверно, просто прохожие; как они туда попали, неизвестно. Они смотрели на мальчика, и кто-то спросил:
– В чём дело?
И кто-то сказал:
– Вот у мальчика мать умерла.
И кто-то приложил платок к глазам. А мальчик сидел на деревянной скамье в коридоре, дрожа от холода, и не смотрел на всех этих людей. Он вдруг подумал, что, когда он приедет в свой город, мать встретит его на вокзале.
Он был уже не маленький и понимал, что мать его умерла, и всё-таки он так подумал.
– Я хочу уехать домой, – сказал он доктору.
– Ты не глупи, – сказал доктор, – вылечишься, поедешь.
– Я уже здоров, – сказал мальчик. – Где моя одежда?
В это время с улицы кого-то внесли на носилках. Сзади шёл здоровенный мужчина и громко плакал, сморкаясь. Доктор махнул рукой и ушёл следом за носилками. А сестра сказала мальчику:
– Жди здесь. – И тоже ушла.
Она вернулась минут через двадцать и повела мальчика в кладовую.
Она вынула из мешка его мятую одежду, и он начал одеваться. Потом она вынула из другого мешка пальто, пуховый берет и туфли матери и скатала всё это в узел. Она долго писала что-то на бумажке с лиловой печатью и спрашивала мальчика его имя и куда он едет.
– А в платье мы её похороним, – сказала она. – Распишись за вещи и деньги пересчитай.
Он не стал пересчитывать, расписался и пошёл к дверям. Сестра окликнула его и сунула в карман бумажку с лиловой печатью.
Ночью навалило снегу, труба теперь стояла не на кирпичном фундаменте, а на громадном сугробе. Мальчик прошёл мимо и вспомнил, как вчера отдыхал здесь и держался рукой за проволоку. Потом он заметил, что идёт по снегу, рядом с протоптанной тропинкой, и, наверно, поэтому так устал. Спина и шея у него были мокрыми от пота, а правая рука, которой он прижимал к себе узел, совсем окоченела.
Он вышел на площадь у вокзала; она была совсем незнакомой, тихой и белой. Дом с башенкой был другой, низенький, и очередь другая, и старуха больше не торговала рыбой.
Он вошёл в вокзал, и его начали толкать со всех сторон. Людей было много, и они все лезли к кассам; мальчик сразу понял, что ему ни за что не пробиться к кассам. В толпе его прижали лицом к какому-то кожаному пальто, и, пока их мотало вместе, мальчик успел привыкнуть к этому желтому пальто, а запах кожи он всегда любил.
– Дядя, – сказал он, когда их вытолкнули на свободное место, – закомпостируйте мне билет.
Дядя ничего не ответил, лишь мельком взглянул на мальчика, морщась, потирая ушибленный об угол локоть.
– Я уплачу, – сказал мальчик.
– Сопли утри, богач, – сказал дядя.
Он опять кинулся в толпу, а мальчик вспомнил, что вещи остались у женщины в железнодорожной шинели, и пошёл её искать.
Он долго ходил по перрону, замёрз и пошёл греться в зал ожидания. Все скамьи были заняты, он сел на подоконник и увидел дядю в кожаном пальто. Тот возился у громадного чемодана, прижимал его коленом и затягивал ремень, а рядом, на скамейке, спали женщина в точно таком же кожаном пальто и толстячок, удивительно похожий на дядю; мальчик сразу обозвал его про себя “маленький дядя”.
Дядя, наверно, почувствовал, что на него смотрят, и обернулся.
– Вот я тебе! – сказал он. – Чего надо?
– Я тоже жду поезда, – сказал мальчик и показал билет. Вместе с билетом мальчик вытащил ещё несколько бумажек, и две из них упали на пол.
Одну подобрал мальчик, другую дядя.
– Что за филькина грамота? – спросил дядя, близоруко щурясь.
– Это справка из больницы, – сказал мальчик.
Дядя надел очки, прочитал и сразу заторопился.
– Ну-ка, пойдём, – сказал дядя, толкнул спящую женщину и положил около неё узелок мальчика, а самого мальчика взял за плечо.
  
Он провёл его через зал ожидания в коридор, где у двери толпилось много людей, но дядя показал справку, и их пропустили. В комнате за дверью было тоже много людей, и какой-то сидевший за столом железнодорожник начал кричать, но дядя показал справку, и железнодорожник перестал кричать.
– А где хлопец? – спросил он, и дядя быстро вытащил мальчика из-за чьих-то спин.
– Это вас вчера сняли с эшелона? – спросил железнодорожник.
– Нас, – ответил мальчик.
– Зайдёшь в камеру хранения, заберёшь вещи. – И что-то написал на бумажке.
– Земляки, – сказал дядя. – Довезу, как родного сына.
– Ладно, – сказал железнодорожник и что-то написал на другой бумажке.
– Только у меня семья, – сказал дядя, прочитав бумажку, – жена и сын… Будет два сына.
– Ладно, – сказал железнодорожник и переправил цифру в бумажке.
– Пошли, пошли, дружок, – сказал дядя и обнял мальчика за плечи.
Он повёл его на перрон, в камеру хранения, и мальчик получил вещи: два узла и два чемодана.
Один узел и чемодан взял дядя, а другой узел и чемодан взял мальчик, и они пошли в зал ожидания.
Здесь он усадил мальчика на скамью, пошептался с женщиной в кожаном пальто и ушёл.
Женщина была с кудрявыми волосами, низенькая и толстая. Она покачала на коленях “маленького дядю”, запустила ему руку за воротник, похлопала по шейке и сказала:
– Вот видишь, мальчик не слушался маму, и она умерла. Если ты не будешь слушаться, я тоже умру.
– А как она умерла? – спросил “маленький дядя”.
– Закрыла глазки – и всё, – сказала кудрявая женщина.
– Как дядя Вася? – спросил “маленький дядя”.
– Нет, дядю Васю убили на фронте, – сказала женщина.
– А их можно оживить? – спросил “маленький дядя”.
– Конечно, нет, глупенький, – сказала кудрявая женщина.
– А если б можно было, – сказал “маленький дядя”, – я б лучше оживил нашего дядю Васю, чем его маму…
– Ой ты мой глупыш, – засмеялась кудрявая женщина и начала снова похлопывать “маленького дядю” по шейке, – ой ты мой глупыш, ой ты мой глупыш, ой ты мой глупыш!.. – Она посмотрела на мальчика, отодвинулась подальше, отодвинула вещи и спросила: – Мать твоя умерла от сыпного тифа?
– Нет, – ответил мальчик; он сидел и думал, как приедет в свой город и встретит мать, которая, оказывается, осталась в городе, в партизанах. А в эвакуации он был с другой женщиной, и это другая женщина умерла в больнице. Ему было приятно так думать, и он думал всё время об одном и том же, но каждый раз всё с большими подробностями.
– Ты чего улыбаешься? – сказала кудрявая женщина. – Мать умерла, а ты улыбаешься… Стыдно…
Потом появился дядя и рядом с ним какой-то инвалид. Инвалид был в морском бушлате и чёрной морской ушанке. Вместо руки у него был пустой, плоский рукав, а вместо ноги постукивал протез.
Дядя что-то говорил и улыбался, и инвалид тоже говорил что-то дяде, а потом вдруг сунул ему прямо в нос громадную дулю.
Дядя отстранился и опять что-то заговорил, дружелюбно покачивая головой, и тогда инвалид плюнул ему в лицо.
Кудрявая женщина закричала и побежала к дяде, а дядя торопливо утёрся ладонью и снова почему-то улыбнулся. Подошёл патрульный солдат и потащил куда-то инвалида за единственную руку.
– Пристал, пьяная сволочь! – сказал дядя, переставая улыбаться. – Я иду, а он пристал. Не трогаю ведь его, иду, а он пристал… – У дяди было злое, расстроенное лицо, и он прикрикнул на мальчика: – Чего сидишь, собирайся!.. Билеты я закомпостировал…
Мальчик быстро вскочил со скамейки и взял в одну руку узел, а в другую чемодан.
Дядя вытащил из кармана верёвку, связал два узла вместе и повесил их мальчику на плечо.
– А чемоданы бери в руки, – сказал дядя.
Началась посадка, и мальчик сразу отстал от дяди, и его затолкали в самый конец громадной толпы, откуда виден был лишь верх зелёных вагонов. Мальчик попробовал протиснуться ближе, и это ему удалось, он уже начал различать окна и лица в окнах и потом увидел в окне дядю. Тогда он начал лезть вперёд изо всех сил и почувствовал, что верёвка, связывающая узлы, лопнула. Передний узел он успел подхватить зубами, а задний узел упал, и мальчик наступил на него ногой. Но тут мальчика сильно толкнули в спину, и он оказался у самого вагона.