Мне уже не больно (СИ)

— Давай побыстрее… — прошу Илью, когда он выводит машину на дорогу, ведущую в город. Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида, и Илья серьезно кивает. Он без слов понимает, что мне хочется приехать в школу задолго до того, как покажется Ромашка. В школе Женя не решится меня тронуть.
Илья высаживает нас у входа, и мы с Кариной, подхватив сумки, быстро взлетаем по ступенькам крыльца. Только когда за мной захлопываются двери лифта, сердце перестает бешено стучать, и беспокойство постепенно ослабевает. Я оправляю галстук и полы темно-синего форменного пиджака, стараясь вернуть лицу привычное бесстрастное выражение.
Мы выходим на этаже гуманитарных дисциплин и сворачиваем в кабинет русского. Сегодня первый урок у нас пройдет совместно с параллельным классом, причем некоторые ребята в это время будут писать тест по экономике. Алика, Антона и Дубля нет: они, скорее всего, уже этажом выше, повторяют материал. Ромашка по обыкновению приедет за пару минут до начала урока.
— Давай сядем у окна, — шепчет Карина, подталкивая меня плечом. — Хочу увидеть это…
У меня перед глазами все плывет, а к горлу мерзким спазмом подступает тошнота.
Черт. Только сейчас я в полной мере осознаю, что сделал.
Сажусь на стул позади Воскресенского, автоматически выкладываю на парту тетрадь, учебник и пенал. Карина неторопливо бродит по классу, здоровается с ребятами из параллельного класса, вызывается помыть доску и полить цветы. Вид у нее самый небрежный, хотя я прекрасно знаю, что Карину тоже колотит от волнения, вот она и не знает, чем бы занять руки.
Минутная стрелка ползет к отметке половины девятого как никогда медленно. За десять минут до начала урока у меня начинает вибрировать телефон. Один раз, два раза, три. Даже после четвертого Ромашка не бросает попытки дозвониться.
На меня с подозрением оглядывается Воскресенский, глядя на то, как я старательно игнорирую телефон, с противным дребезжанием надрывающийся на парте.
Потом вдруг телефон замолкает, и девчонка из параллельного класса, оказавшаяся в этот момент у окна, громко восклицает:
— Эй, ребята, смотрите…
Все мгновенно бросают свои дела и подлетают к окнам. Даже Никита и Виктор вытягивают шеи, разглядывая происходящее на стоянке.
Я медленно поворачиваю голову, изо всех сил борясь с желанием подорваться с места и кинуться прочь из класса. Бля. Боевая раскраска Ромашкиного лексуса в утреннем свете кажется еще более броской, чем вчера вечером, под диодными лампами гаража — сотня задорных желтков поверх белых потеков. Да и ярко-фиолетовая надпись «сучка Димы Громова», идущая вдоль водительской и пассажирской дверей, выделяется гораздо больше, чем я планировал.
Карина ставит бутылку для полива цветов на подоконник и хватается за живот, громко заливисто хохоча. У нее даже на глаза выступают слезы, грозя подпортить макияж. Когда из машины вылетает взбешенный Женя, весь потный и взмыленный, и оскальзывается на заледенелой дорожке, спиной проезжаясь прямо по капоту, начинают смеяться все остальные.
— Что происходит? — в класс заходит учительница, изумленно глядя на нас поверх очков. — Почему вы не на своих местах?
Никто не обращает на нее внимания. Да и куда там — внизу шоу поинтереснее повторения морфологии.
Я быстро раскрываю учебник, утыкая в него красное от смущения лицо, но успеваю заметить полный искреннего изумления взгляд Никиты, обратившийся в мою сторону.
  *
На следующей же перемене меня вызывают к директору.
Карина порывается пойти вместе со мной, но я решительно ей отказываю. Я понимаю, что школьное руководство уже вызвало отца, и если тот поймет, что я позволил участвовать во вчерашней вылазке Карине, он ни за что мне этого не простит. Да и прикрываться мелкой нет ни малейшего желания.
Поднимаюсь на двенадцатый этаж, иду мимо кабинетов завуча и завхоза, прохожу длинный коридор под испытующими взглядами старост, собравшихся для обсуждения расписания экзаменов. В кресле у кабинета директора под пышным фикусом сидит отец, барабаня пальцами по подлокотникам. На нем джинсы и распахнутый пуховик, из-под которого виднеется майка с эмблемой «Чикаго буллс».
 
Вот пиздец.
Я на мгновение закрываю глаза. У отца сегодня выходной, а я ему такой сюрприз устроил.
Замечая меня, папа поднимается с кресла, делает пару шагов мне навстречу и внезапно привлекает к себе, крепко обнимая. От удивления я замираю, никак не реагируя ни на объятья, ни на похлопывание по спине.
— Пап… — произношу шепотом, но не знаю, что к этому добавить. Это первый раз за одиннадцать лет учебы, когда нас с ним вместе вызвали к директору.
— Красавец, сын.
Он отстраняется, держа меня за плечи, и ухмыляется. Эта задорная ухмылка делает его лет на десять моложе — сейчас, уверен, мы похожи с ним внешне, как никогда.
— Родион собирается расторгнуть контракт о сотрудничестве, — говорит отец. Не успеваю я даже рот открыть, чтобы извиниться, он продолжает сбивчивым радостным тоном: — В кои-то веки мне не надо было искать повода для того, чтобы послать его куда подальше. Оказалось, что у моего сына яйца больше, чем у меня.
Он негромко смеется, а я молчу, не в силах выдавить из себя ни звука.
Отец никогда еще не разговаривал со мной в таком духе. Не с извечными нотками покровительственного снисхождения, а будто бы по-дружески, совсем на равных. И он, черт возьми, даже отчитывать меня не собирается.
— А как же контракт? — спрашиваю я несчастным тоном.
— Плевать на этот контракт, — отец смотрит на меня блестящими от воодушевления глазами. И мне впервые кажется, что я начинаю оправдывать его ожидания. — Мы с тобой справимся. Мы с тобой больше не будем чьей-то тенью.
Он обнимает меня одной рукой за плечи и легонько встряхивает.
— Когда зайдем к директору, не воспринимай близко к сердцу все, что тебе скажут. Я тобой горжусь.
Глаза щиплет.
Нет, я не заплачу, только не сейчас. Но я столько лет ждал этих трех слов, что теперь ног под собой не чувствую от волнения.
Конечно же, слова директора я не воспринимаю всерьез. Просто потому, что не способен ни на чем концентрироваться, кроме отцовской руки, крепко сжимающей мое плечо, и внезапно обрушившейся на меня долгожданной свободы.
Директор не находит ничего лучше, чем отстранить меня от занятий на всю неделю. В свете того, что я пропускаю два важных теста, отстранение, конечно, плохой исход, но оно кажется такой мелочью по сравнению с тем, что я вырвался, наконец, из-под душащего крыла Романова. Быть может, это станет ключом к тому, чтобы забыть все отравляющее и болезненное в моей жизни. Быть может, этот шаг приблизит меня к тому, чтобы излечиться от хронической привязанности к Алику.
— Мне еще нужно подписать кое-какие бумаги у завуча в связи с твоим отстранением, — говорит отец, расставаясь со мной у лифта. — Илья скоро подъедет, чтобы тебя забрать… А сегодня вечером, если хочешь, сходим в кино и возьмем твою маму с собой?
Сердце совершает немыслимый кульбит. Семейный вечер? Мы так давно не собирались втроем, что мне уже сложно представить отца и мать, сидящих за одним столом.
— Это будет круто, — я улыбаюсь, тепло и искренне.
Двери лифта захлопываются, кабинка плавно движется вниз, и звенит звонок на урок. А я ничего не слышу и не замечаю, мыслями пребывая в сегодняшнем вечере.
Выхожу в вестибюле и останавливаюсь у раздевалок. Сердце резко ухает куда-то вниз. Илья еще не приехал, и меня встречает иная картина. Не знаю, почему после начала урока эти двое еще не наверху, но у меня немеют кончики пальцев, когда я вижу Алика и Ромашку, которых пытается развести дежурящий охранник.
— Не надо врать, — рычит Ромашка, пытаясь поверх головы охранника достать Алика. Тот лишь скалится в ответ, и я вижу тонкий ручеек крови, змеящийся по подбородку из его раскуроченной губы. — У этого червя без хребта кишка тонка идти одному против меня. Ты ему помогал. Ты…
Алик вырывается из крепкой хватки охранника, оставляя в его кулаке выдранный с корнем ворот школьного пиджака. Охранник на мгновение теряется, а потом вдруг решает, что Алик из себя представляет большую опасность, да и удержать его проще, чем мощного пышущего яростью Женю. Поэтому перехватывает его поперек талии и тащит в сторону, не обращая внимания на ругань, которой разражается Алик.